Чтение онлайн

– Ты едешь за Сферу! – радостно кричит тучный мужчина, и Алекс слышит, как толстяк задыхается. – Будешь сам репортировать. Как в старые, добрые времена. Помнишь их ещё или нет?

Цензор, наверно, подносит пухлую ручку к лицу. Стирает со своего жирного лба пот. Почему Главреду так противно? Александр делает вид, что не заметил отсылки к истории. Ехать за Сферу ему не просто не хочется. Сама мысль об этом кажется преступной. Это страшное, гиблое место. Ещё хуже, чем тут, под Куполом.

– Есть, - говорит Алекс после секундного замешательства. – Какой срок? И кто исполнит обязанности?

– Извини, это не я придумал! – вместо ответов, оправдывается куратор. – Сам знаешь, кто даёт указания.

Должно быть, снова прикрывает губы ручкой. Александр делает глубокий выдох и берёт эфир-фон другой рукой. Куратор говорит слишком много, и так было всегда. В его словах так трудно найти какое-то рациональное зерно, что-то действительно полезное.

– На сколько дней я еду? – Главред теряет терпение. Ему хочется хлопнуть кулаком по столу, прикрикнуть. Но делать этого нельзя, ведь Цензор – чрезвычайно обидчивый персонаж, спорить с которым – себе дороже.

– На неделю! – куратор берёт стакан прозрачнейшей воды – полный! – и отпивает глоток. – Если не передумают, сам понимаешь!

– Есть, - отвечает Главред.

– Конец связи!

Монитор гаснет. Алекс нервно постукивает пальцами по столу. Он вспоминает мир за Сферой 20 лет назад. Армия – святая обязанность гражданина, до сих пор снится ему. Эти кошмары уничтожают. А реальность может оказаться стократ хуже. Ему хочется сплюнуть на чистый пол, разгромить стол или стул. Но он сдерживается – и берется за работу.

«Теперь я знаю, что демократия и свобода – пустые слова, ведь именно из-за них умер мир. Значит, единственно приемлемая форма правления – Воля. Чужая Воля сильного, смелого и безупречного человека. Как разносторонни мы, и каждый тянет маску на своё лицо. Так не выживет никто, ведь в таких условиях дышать нужно по очереди. А кто будет следить за её соблюдением? Правильно, человек, которого правильнее всего назвать Хозяином.

В Законах он зовётся Правителем, Главой, иногда – Владыкой, он отвечает за нас, и мы не должны подводить его. Он управляет миром, который выпал на его нелёгкую долю, и справляется с этим бременем с честью. Подчас он строг, может быть даже зол, когда воплощение его решений в жизнь притормаживается.

Но он никогда не спит и не играет в карты, ему просто некогда. Не будет преувеличением сказать, что всё, что мы имеем сейчас, - целиком его заслуга. Сфера, которую успели выстроить древние, была приватизирована первым оккупационным режимом, и горожане вынуждены были оплачивать даже солнечный свет.

В случае отказа от уплаты гражданина могли посадить в тюрьму (аналог каторги, однако же в тюрьме условия были несравнимо хуже). Главы первого оккупационного режима употребляли в пищу маленьких детей, сжигали кислород просто так, ради развлечения, а также занимались прочими ужасающими глупостями.

В более детальном изложении эта история выгравирована на фасаде всех правительственных зданий, но вновь, изложенная сухим научным языком, теряет свою привлекательность. Так или иначе, сто лет назад (или немного больше), Глава в одиночку совершил переворот, вернув людям солнечный свет, а детям – надежду на жизнь.

Природа неким волевым усилием даровала ему бессмертие, хоть об этом и не принято говорить. Или он просто проклял природу, полностью отделившись от неё, но результат вновь один и тот же. Назвать Главу обычным человеком у меня не повернётся язык, и ни у кого под Сферой не повернётся. Судите сами.

Мой дед, крайне адаптированный человек, в свои 55 лет (по его рассказам) с трудом ходил на ежедневный труд, в то время как его сверстники уже давно лежали, утилизированные, в коробках. А Глава управляет нами уже лет сто, и это не считая его прошлой жизни. Мне всего лишь 40, а я уже чувствую себя стариком. Как Он остаётся таким сильным и бодрым, спустя целое столетие? Без борьбы с природой здесь не обошлось, мне, по крайней мере, хотелось бы в это верить.

На одном из открытых заседаний, куда был приглашён и я в качестве корреспондента ведущего государственного издания, мне удалось перекинуться парой слов с Главой наедине. Случилось это так. В поисках отхожего места я незаметно для себя проскользнул мимо охранников и увидел заветную табличку, на которой была изображена пунктирная кривая.

Он вышел из этого помещения, мрачный и злой, великолепный в своей надменности. Гордо поднятая голова, взгляд, устремлённый вперёд и немного вверх: такой может пойти в одиночку против пяти, не дрогнув. На ходу Глава застёгивал последние замки безукоризненного комбинезона. На лице – маска: блестящая, аккуратная – ничего лишнего.

Комбинезон был идеально чёрным, ни одного светлого пятнышка, даже молнии тёмные, потому они и сливались в глазах близоруких граждан. Они считали Его богом, и в чём-то даже были правы. Конечно, говорили они, только богам не надо снимать на ночь комбинезоны. Глупые неучи! Последнего бога человек истребил задолго до моего рождения. Теперь миром правит человек, и я даже знаю, как он выглядит.

К моему немалому удивлению и восторгу, Глава не закричал «Охрана!» или «На помощь!» Ничего подобного: переступая так, будто на него сейчас смотрели сотни глаз, Он подошёл ко мне и протянул руку в плотной перчатке. Это старинный обычай, дружеский жест, утраченный в связи с неактуальностью. Я обрадовался, что только этим утром получил на складе новые перчатки, только переживал за обод на шее, в котором я выглядел по-дурацки.

– Я… я журналист, - всё, что я смог выдавить из себя. А ведь, стоя перед зеркалом, я так часто репетировал, что я скажу Главе, если доведётся его встретить. Слова благодарности, признательности и собственной благонадёжности. Но всё это забылось, или показалось мне неинтересным, не помню уже.

– А я - Глава, - без тени усмешки сказал Он. – Рад нашей встрече.

Смущённый собственной неподготовленностью, я не мог придумать ничего, не нашёл темы для разговора, истории для беседы. И тогда заговорил Он. Для одного меня, как для целой комнаты журналистов. Его слова, простые и понятные, о моём труде, о моей судьбе (оказывается, он читал мои статьи и слышал про мою личную трагедию). Я понял, насколько сильно я влюблён в него, сильнее, чем в собственного отца. Ясно одно: я не мог дать ему ничего, да он ничего бы и не принял от меня, ведь у него всё есть. Плотским прагматизмом здесь даже не пахло, и это нисколько не удивило меня, творческого человека.