Чтение онлайн

— Не удивляюсь, — неожиданно ответил М. М.

— Это почему? — даже опешил Борис Борисович.

— А все мы пособники. И все жертвы. Знаете, вы не тратьте время. Что нужно написать? Что не имею к нему претензий? Диктуйте, напишу.

Получив от старика необходимую бумажку и отпустив его, Шиваев почувствовал даже некоторое разочарование. Он готовился к битве гигантов (ибо почти всякий пенсионер, как он знал по своему опыту, гигант упорства и тупости), а вышло все легко, играючи. Если так работать, никакого интереса не будет. И дело со стоянкой оказалось легкое: позвонил Софьин и сказал, что мелкую шваль можно отпустить, но одного обязательно придержать, как следует оформить, чтобы потом судить и дать ему срок. Санкции сверху имеются, и даже не санкции, а прямое пожелание, ибо слишком много подобных дел заканчивается полюбовно, требуют показать результат.

Шиваев выбрал Расима, и тот, похоже, смирился со своей участью. Упрашивал только отпустить на один день — нормально попрощаться с родными.

— Мамой клянусь, никуда не денусь! — обещал Расим.

Шиваев знал: они мамой просто так не клянутся. Если ты поклялся матерью и не сдержал слова — будешь проклят. Но тонкость в том, что клятва эта действительна лишь тогда, когда дается соплеменникам. Клятва хоть мамой, хоть детьми, хоть любыми богами, данная чужому, не в счет. Поэтому он предпочел словам более действенный залог: денежный. Деньги за Расима пусть заплатят родственники, следовательно, это будет обязательство Расима уже перед ними, а не перед Шиваевым. И через это Расим переступить не сможет.

Расим согласился. Его выпустили до суда под два залога: один официальный, другой — Шиваеву, как залог совести, с точно оговоренной суммой, которую Шиваев вернет родственникам Расима, когда тот явится обратно.

Но Самир сказал Расиму: «Я пойду вместо тебя. Никто даже не заметит, так мы похожи».

Расим удивился и спросил: «Зачем?»

Самир сказал: «У меня трое детей, и все в порядке. А ты поздно женился, у тебя только одна девочка. Тебе надо дальше заводить детей и жить».

Расим сказал: «Выйду — заведу».

Самир сказал: «Никто не знает, когда ты выйдешь».

Расим сказал: «Я не согласен».

Самир сказал: «Я старший, я сказал — так будет. Мне твое согласие не надо».

Расим сказал: «Пусть тогда нас родственники рассудят. Сам не послушаюсь».

Вечером родственники собрались в своем любимом ресторанчике у парка, закрыли двери, стали говорить и обсуждать.

Угрюмый Расул, самый старший, одинокий, сказал: «Правильно говорит Самир, надо дать возможность Расиму нормально создать семью, у него девочке только год».

Семейный Абдулла возразил: «У Расима один ребенок, правильно, но у Самира трое детей еще не совсем выросли. Каково им будет, если папа в тюрьме?»

Неунывающий Мехти задал вопрос: «Неужели нельзя сделать, чтобы никто не шел в тюрьму?»

Самир ответил: «Нельзя». (Тимур Ахмеджанович объяснил ему, что одного человека придется отдать, так сложились обстоятельства.)

Гусейн, отличающийся оригинальностью ума, сказал: «Если сейчас один может пойти за другого, поскольку вы полные близнецы, то и потом один может заменить другого. К примеру, дадут срок четыре года, два посидит Расим, два Самир — или наоборот».

Родные братья близнецов слушали и пока молчали, понимая, что их словам будет придан особый вес.

И вот заговорил старший из них, Латиф: «Я считаю, и так плохо, и так плохо. Надо бросить жребий, вот и все».

Рауф, учившийся два года в университете и обладающий способностью видеть любую проблему широко, сказал: «Я тебя уважаю, Латиф, но нельзя заменять разум людей глупым жребием, нельзя ответственность с себя переложить на короткие-длинные спички или на решку-орла. Да, и так плохо, и так плохо. Но надо думать не только о чьих-то детях. На Самире все держится, он имеет личные связи с нужными людьми. Он уйдет, сколько времени надо все налаживать? В результате пострадает больше людей, чем если уйдет Расим, которого я очень люблю, прости, Расим».

Остался Насиф, самый младший.

Он смущался, ерзал, видно было, что у него есть предложение. Видно было также, что он заранее им гордится.

И он сказал: «Не надо идти ни Расиму, ни Самиру. Этим ведь все равно, кого взять. Ну да, в документах записан Расим. Но бумажки всегда можно переписать. Или сказать, что то, что сделал Расим, сделал другой. А кстати, что сделал Расим?»

Это был вопрос очень молодого человека, почти глупый. Насиф понял это и покраснел. И поспешил добавить: «Я хочу себя предложить. У меня еще все впереди, посижу несколько лет, начну все заново, все успею!»

Подумав, родственники сказали, что в рассуждении юного Насифа есть резон (он вспыхнул от радости и гордости). Но ему идти не следует: нельзя с этого начинать биографию. Надо подумать о человеке, который уже пожил и ничего особенного не ждет. И, говоря правдиво, от потери которого меньше урона всем.

Расул сказал: «Вы меня имеете в виду? А если мне не хочется?»

Тут все замолчали.

Все молчали, но чудилось, будто в воздухе незримо витают слова, которые каждый из присутствующих мог бы сказать, но терпел по деликатности.

И Расул услышал эти слова. И сказал: «Ладно».

Ночью Геран услышал звонок, открыл и увидел в свете тусклой лампочки мальчика с рыжими волосами.

— Здлавствуйте, дядя Гелан, — сказал мальчик.

— Килил? Ты что с собой сделал?

— Покрасился.

— Зачем? Да ты заходи! Как ты меня нашел?

— Я давно знаю, где вы живете.

Геран накормил Килила, напоил чаем. И Килил рассказал ему о своей мечте, о том, как она почти осуществилась.

— Я бы опять туда поехал или в другое такое место. Таких мест, наверно, много. Но меня одного поймают. Поехали вместе, дядя Геран? Вы тоже ведь хотите в деревне жить, я знаю.

— Хочу. А мама как же? Ее отпустили, кстати?

— Да. Мы ей скажем и попросим молчать. Не будет же она родного сына выдавать! А потом уговорим ее к нам приехать.

— Заманчиво, Килька. Но я не могу уехать, у меня паспорта нет.

— Почему?

— Отобрали. Тысячу долларов заплатить надо.

— Я вам дам. У меня две с лишним еще останется, нам хватит. Работу там какую-нибудь найдем.