Чтение онлайн

На перелете через Эгейское море он еще раз сделал попытку скрыться, выбравшись на радиоантенну и соскользнув с нее в виде малой капли во влажную внутренность тучи, когда французский бомбардировщик попал в зону густой облачности. И уже в туманном чреве облаков, полагая, что его никто не видит,

Келим принял тот самый классический вид, который нам строго было запрещено принимать перед людьми после всемирного потопа: летел в зоне сплошной облачности как крылатый ангел, печальный демон, дух изгнанья…

И вот он, весь мокрый и продрогший, не удосужившийся даже принять вид обычного летателя-левитатора, каких много появилось и в небе Болгарии, -

Келим как был в своих демонических темных уборах, так в них и спустился на окраину маленького городка Кюстендил. Его видели женщины и дети, человек десять сбежало с горки и глазело, как он, почти не таясь, сбрасывает с себя крылья и, топча, дематериализует их. Потом он ушел, равнодушный и безразличный к тому, что обыватели глядят на него, – близко прошел мимо них, даже не подняв ни на кого глаз, волоча по пыльной дороге свои огромные ноги в пестрых гавайских кроссовках…

Он сидел на площади у фонтана и дремал, а я тем временем срочно вызвал из

Варны боевика по кличке Иванов, известного раньше и как Облетающий кварталы, или Москва (кстати, он первым нарушил запрет Бога появляться небесным чинам среди людей в своем допотопном виде). Я решил, действуя от имени князя, поручить д. Москве убить Келима… Я смотрел на этого спящего, уронившего кудрявую голову на грудь уже немолодого грузина и вспоминал то время, когда мы с ним вместе учились законам Бога нашего, Которого любили, и наукам о природе вещей, которые были в этой вселенной Им созданы…

Он бежал по кривым улочкам Кюстендила, когда демон, которого называли когда-то Москвой, появился над городком и закружил в небе словно громадный орел. Жители городка, в основном болгары и турки, высыпали на улицы и взволнованно уставились на парящего демона. И многие из них, утром видевшие подлетавшего к городу Келима, теперь также приняли за него крылатого гиганта

Москву. Никому из многогрешных жителей болгарского городка не было известно, что через некоторое время на глазах у них произойдет сражение, в результате которого один демон смерти будет убит другим, после чего сам тотчас же будет уничтожен следующим исполнителем.

Но никому из видевших величественное сражение и участвовавших в нем не дано будет знать об его истинном значении – только лишь одному мне. Однако и для меня самого было неясно: что станет со мною, когда все уже произойдет и все эти болгары с турками из города Кюстендила получат бессмертие, – что станет с ликующим кличем “время, вперед!”, с этой неусыпной заботой зажигателей звезд? Куда денется непрестанно летящее вперед время, чей полет начался со вспышки всех небесных тел мироздания, которые и я зажигал при Сотворении

Мира? Что будем делать мы, бывшие служители времени, хранящие в своей памяти все перипетии земной истории – от начала Зла и до его конца? Может быть, нас допустят к жителям Нового Царства, чтобы мы не давали им скучать и, как бродячие рапсоды, рассказывали бесконечные саги об их прошлом?.. А может быть, мы станем совершенно лишними на земле, где смерть окажется больше не нужна, – и тогда, перейдя в лучистое состояние, отправимся в вечный полет без времени.

В том и заключается суть вечности, что действия мира происходят вне времени.

Вернувшись в словесное состояние, мы уже пребудем в нем всегда – летая во тьме вневременья щебечущими ласточками никем не произносимых слов. Подводя нас к воскресению в слове, телесная смерть была, оказывается, всего лишь маленькой точкой, с булавочное острие, где соприкасались вершинами две опрокинутые друг на друга пирамиды, две наши ипостаси: говорящая и молчащая.

Пройдя точку соприкосновения двух миров, я не освободился от прежних земных страстей – был свободен лишь от жестокой необходимости их осуществлять. И смерть не имела никакого отношения к тому, что все наше вечное, продолжающееся и за гробом, возникло и тянется из временного, связанного с жизнью.

Для меня, д. Неуловимого, захватившего душу Евгения, когда он был еще жив, было уже и тогда известно, что, пребывая в звучащем состоянии, человек вполне летает безо всяких крыльев. Звуки речи или шум от любой его малейшей деятельности – это уже полет в воздухе, неостановимое продвижение во времени. Разделяя существование людей на прижизненное и посмертное, князь обманывал их и загонял, нещадно хлеща бичом лютых угроз, в удобные для уничтожения душ концентрационные лагеря земных государств.

Теперь, после смерти Евгения, когда всего этого уже нет – ни разделения, ни обмана, – я могу, слава Богу, быть самим собою в русском слове, а о бедном теле несчастного Евгения, которое я когда-то так безжалостно терзал, можно не беспокоиться. Он воскрес и находится в своей Онлирии, где нет ни любовной страсти, ни ненависти. А я пишу на компьютере слова – превращаюсь в серую мышь, она побежала вдоль стены из угла в угол комнаты и попалась в лапы кошке. Которая тоже, как и всё на свете, вначале была словом и лишь впоследствии бесшумно прыгнула вперед, закогтила мышку, мгновенно нагнула голову, перехватила добычу в зубы и негромко, но весьма грозно заурчала. В этих вибрирующих хищных звуках проявилось то самое, чему и было дано название “кошка”.

Она вышла из темного угла на середину комнаты, настороженно оглянулась – длинный хвост мыши торчал сбоку кошачьей головы словно залихватский ус. До этого вся упруго напряженная, кошка вдруг мгновенно смягчилась, потекла гибкими струями бесшумных движений и, выложив на пол свой охотничий трофей, сама улеглась рядом, благодушно поглядывая на оглушенную, помятую добычу…

Которую когда-то назвали “мышь” – и вот, почти в беспамятстве, в сумеречности предсмертного угасания, со слипшейся от кошачьей слюны шерсткой на спине, это слово на моих глазах превращалось в некое другое, пока еще непонятное и невнятное по звучанию.