Чтение онлайн

Марк заканчивает разговор и присоединяется ко мне.

Сегодня мне достанется самая тяжелая работа. Сегодня мне придется в одиночку войти в банк и передать его сотрудникам один миллион долларов в сумке от «Боттега Венета». И я чувствую, как от одной мысли об этом мое сердце начинает биться о ребра в глубине моей грудной клетки.

— Не думай об этом так, — говорит Марк, — словно ты стоишь с огромной подозрительной сумкой посреди швейцарского банка. Потому что они будут воспринимать это совершенно иначе. Серьезно, Эрин. Если бы ты видела хоть половину того, на что я насмотрелся в банке… Слушай, я однажды гулял по Мэйфейр с нефтяниками, которые таскали с собой тысячу фунтов наличными — в спортивной сумке. Тысячу фунтов на одну ночь. Я знаю, что нам это кажется не вполне реальным и что деньги в таких сумках кажутся незаконными, но на самом деле ни один закон не запрещает носить деньги в сумках. Ведь не запрещает? В дамской сумочке много не унесешь, так что логично положить их в сумку-мешок. Правильно?

Я стою и смотрю на него. А вдруг меня снова стошнит? Раньше уже тошнило.

Тошнота — это нервное. Вот такой я тепличный цветочек. Всего лишь глубинные волны колик, первые настоящие признаки беременности. Тянущие боли внизу живота. Я читала о них сегодня утром в интернете. Гормоны. По первому дню моих последних месячных я вычислила, что сейчас я на шестой неделе беременности. Как выяснилось, на этой стадии такие спазмы совершенно нормальны. Полагаю, мое тело готовится к тому, чтобы создать нового человека. И я пытаюсь не слишком много об этом думать. Марк пока ничего не знает. Потому что время неподходящее, правда ведь?

Тошнота накатывает снова. Волны тошноты, а затем божественное спокойствие.

— А что, если меня спросят, откуда я взяла деньги? — спрашиваю я.

— Не спросят, Эрин. Они не спросят. Если это незаконно, они определенно не захотят ничего об этом знать, ведь так? Подумай об этом. Есть правило: если ты знаешь, что деньги нелегальны, ты должен уведомить об этом власти. Если бы в швейцарских банках спрашивали у каждого подозрительного человека, который хочет открыть у них счет, где тот взял деньги, швейцарская экономика рухнула бы к чертям. Никто не открывает в Швейцарии счет с деньгами, подаренными на день рождения, Эрин, очнись!

Он прав, конечно.

— Просто мне кажется, они могут решить, что я шлюха из эскорта или вроде того. Следовательно, деньги… — говорю я.

— С большей вероятностью они решат, что ты потрошишь счета мужа перед разводом. Уверен, у них часто такое бывает. По крайней мере, я бы подумал именно об этом, увидев тебя.

Он улыбается. Вау! В такие моменты задаешься вопросом: «А за кого я вышла замуж?» Судя по его лицу, Марк считает, что сделал мне комплимент.

Еще одна волна тошноты. Я молчу, пока она не проходит.

— Так он точно меня ждет? — Я медленно поднимаюсь с кровати, стараясь не делать резких движений.

— Да, он не знает, что мы женаты, я сказал ему, что ты новая клиентка. Он в курсе, что это будет большой депозит наличными. И что дело деликатное, и прочее. — Он берет яблоко из доставленной нам фруктовой корзины и надкусывает его.

Я знаю, что Марк не может отправиться в банк сам, потому что имеет прямую связь с ним, но я не могу не заметить, как тщательно он старается не оставить никаких следов за собой. В банке увидят мое лицо, запомнят меня и при случае опишут. Хотя, опять же, прелесть швейцарских банков в том, что как только открывается счет, вся информация о нем становится защищенной. А по паспорту я все еще Локе. Я еще не сменила фамилию на Робертс. Учитывая профессию Марка, никакой личной связи с ним у меня нет. Эрин Локе откроет сегодня счет, но мое имя никак не привяжут к нему. Счет будет исключительно номерным. Выследить меня по нему невозможно. Найти нас обоих с его помощью нельзя.

Я стою и в последний раз изучаю себя в зеркале. Прическа и макияж мне удались. Я выгляжу как надо. И, если подумать, теперь я выгляжу как человек того типа, который я ожидала увидеть в лаунже первого класса две недели назад. Человек, который и должен был находиться в том зале. Если бы мир был устроен иначе. Если бы факты в нем соответствовали твоим представлениям. Но, думаю, тут как в кино: некоторые вещи кажутся более настоящими, когда они ненастоящие.

На секунду я вижу в отражении свою маму, молодую красивую маму, но это лишь краткий миг, рябь на воде, и она исчезает, надежно скрытая в подсознании.

Тошнота стихает. Все будет хорошо.

— Значит, я пошла, — говорю я.

Он энергично кивает и протягивает мне сумку.

— Машина должна ждать внизу, — говорит он, когда я хватаюсь за ручки.

И после этого я остаюсь одна.

Я вхожу в лифт, бесконечно отражаясь в зеркальной коробке, подавленная тишиной. Двери бесшумно закрываются, отрезая меня от коридора.

Что, если я больше никогда не увижу этот ковер насыщенного красного цвета? Что, если меня арестуют в банке, как только я пройду по мраморному лобби? Что тогда случится с маленьким синим крестиком внутри меня?

Или, хуже того, вдруг человек, отправивший сообщение, будет поджидать меня там? Я помню те три мерцающие серые точки.

Вдруг он откуда-то узнал, что мы делаем?

В моем представлении этот человек — «он». Конечно, на самом деле это может оказаться «она» или «они». Они уже могут знать и о наших передвижениях, и о планах. Почему нет? Ведь вполне вероятно, что я пропустила нечто важное. Или, точнее, мы что-то пропустили. Что мы уже совершили ошибку, и теперь для нас все потеряно. В конце концов, мы с Марком самые обычные люди из северной части Лондона, нормальные люди, которых легко найти.

Но теперь я четче представляю себе, как работает их мир и насколько он шире всего, что я раньше знала и видела. На меня снизошло внезапное озарение. Кем я была раньше, в свете того, насколько широка общая картина, и кем я стала теперь.

Мы, человеческие существа, просто поражаем своими способностями к адаптации, правда? Как растения, которые занимают объем своих горшков. Но, более того, иногда мы можем сами выбирать горшки, иногда у нас появляется такая возможность. И, думаю, все зависит лишь от того, насколько далеко мы хотим зайти, вы согласны? Я никогда в полной мере не понимала этого раньше. Я думаю об Алексе, о ее матери, об их решении и прощании. Иногда в сделанном выборе есть своя особая красота.

Что до нынешней ситуации, то я уже адаптировалась. Я стала совсем другой личностью. И я вижу эту личность в отражениях вокруг себя. Цельную. Бескомпромиссную.

По крайней мере внешне. Внутри все иначе. Внутри у меня только дыхание и тишина. Потому что мне страшно. Вот так, ясно и просто: страшно, как с акулами в воде. Но я дышу, несмотря на это, я не буду паниковать, я не буду думать о том, чего не могу контролировать. Опасно слишком много об этом думать. Я не могу сейчас доверять собственному мозгу, и не смогу, пока не окажусь снова в этом лифте, но несколько часов спустя. Тогда я опять начну думать.