Чтение онлайн

Непонятная смерть ученого Владислава Иноземцева.

12 августа 1982 года скоропостижно скончался у себя на даче директор Института мировой экономики и международных отношений АН СССР, талантливый ученый, ставший академиком всего в сорок семь лет, Владислав Иноземцев. И этой смерти предшествовала длительная травля этого политолога международного класса. Иноземцев был правой рукой Брежнева в кадровых вопросах партаппарата. Гигантский институт, созданный непосредственно под Иноземцева и подаренный ему широким жестом самим Генсеком партии, только и занимался тем, что выпускал всевозможные информационные справки для сотрудников ЦК, причем по любым вопросам. И вот, в начале 1982 года в институте Иноземцева появились «люди из прокуратуры» и стали «искать компромат» на ближайшего соратника Брежнева! «Люди из КГБ» заявили об «идеологическом упадке» института Иноземцева. В самом деле, в его институте работало много «золотой молодежи», насмотревшейся в загранпоездках красивой либеральной жизни и потому презиравшей все «совковое». Аспиранты института (А. Фадин, Б. Кагарлицкий, Ю. Хавкин) даже создали журнал «Поиски», в котором обсуждали перспективы… «либерального коммунизма». И тогда 6 апреля 1982 года «люди из КГБ» с обыском перевернули институт вверх дном и посадили активистов «либерального коммунизма» в Лефортово, а на самого Иноземцева, приютившего под своей крышей «гнездо либерализма», завели уголовное дело. Генсек Брежнев ничего в этой ситуации изменить не смог.

Академик Иноземцев, ощущая бездействие «дорогого Леонида Ильича» как предательство, не дожидаясь развязки истории, спустя всего четыре месяца, ушел в мир иной. И как только это произошло, всех молодых идеологов «либерального коммунизма» немедленно выпустили на свободу, а дело закрыли.

На улице погода резко переменилась, солнце куда-то ушло, налетел холодный ветер с охапками сизых туч, и маленькая форточка в углу ресторанного зала ЦДЛ неожиданно резко хлопнула. Чувствовалась, что осень набирает свою силу и жаркое «бабье лето» уже не вернется. Послышались первые удары дождевых капель об асфальт. На оконное стекло полетели охапки желтых кленовых листьев. Долговязая фигура официанта замаячила в углу зала и щелкнула выключателем. Сразу посветлело, и Петр Кирпичин невольно скользнул глазами по автографам знаменитых поэтов и писателей, расписавшимся прямо на стенах ЦДЛ.

— Любопытное все же место, — вполголоса проговорил Кирпичин, указывая вилкой на «наскальные» автографы, — как в музее.

— Вот и моя дочь говорит то же самое. Кто-то Ирис сказал, что ресторан ЦДЛ — это кладезь мудрых мыслей. Теперь она от меня не отстает, просит, чтоб я ее сводил в харчевню, где великие люди пишут прямо на стенах. — Волгин, машинально провел широкой ладонью по высокому, морщинистому лбу.

— Она же у тебя будущая журналистка? — недоуменно вскинул брови Кирпичин. — На журфаке МГУ учится, как я помню. Так зачем ей эти странные писатели да поэты? И их «наскальное творчество»?

— Я тоже понять не могу, зачем ей понадобились писатели, — Волгин виновато улыбнулся. — Кажется, все дело в том, что у нее появился друг. Поэт. И он на Ирис сильно влияет.

— Поэт? О, это похоже на авантюру. — Кирпичин неодобрительно покачал головой и поймал вилкой жирную селедку, плавающую в красном винном соусе. — В Древней Греции поэтов высылали за черту города, чтоб здравомыслящим людям мозги не мутили. Впрочем, в молодости мы все были такими… бесшабашными.

Он решительно отправил сочный кусочек, истекающий жирным ароматным соусом в рот, и вытер короткие рыжеватые усы салфеткой.

— Да не все, — Волгин виновато опустил глаза в скатерть, — мы с тобой были не такими. У нас никакого ветра в голове не бродило… Мы учились…

— Ну так у нас с тобой и училище-то какое было! — Кирпичин самодовольно улыбнулся. — Все предметы под грифом «секретно». Спецкурс прослушал, идешь на экзамен, а тетрадь сдается преподавателю — для утилизации. Чтоб предотвратить возможную случайную утечку информации. Да, золотые были годы!

Кирпичин мечтательно взглянул в потолок, потом — на свои огромные «командирские» часы.

— Ну ладно. Мне уже пора. Будь здоров!

После ухода друга из ресторана ЦДЛ Игорь Волгин позвал официанта, чтобы тот убрал со стола «все лишние блюда», а взамен принес вазу с пирожными и фрукты. Он ожидал прихода в ресторан своей дочери.

Студентка журфака МГУ Ирис Волгина, отличающаяся «творческой» привычкой непременно опаздывать, на этот раз пришла минута в минуту. Одета она была легко, почти по-летнему, в элегантное серое «английского» стиля платье, лакированные черные туфли на высоком каблуке. В руках она держала в тон туфлям черную лакированную кожаную сумку в стиле «английская леди». Ожерелье из рубиновых хрусталиков, вспыхивало огненным каскадом искр на сером платье, выгодно оттеняя перламутрово-светлые волосы Ирис. Модную бижутерию, а тем более «настоящие австрийские кристаллы Сваровски» в Союзе было раздобыть невозможно, а Ирис любила похвастаться «легкой буржуазией», — этим и другими подарками, привезенными папой из стран «загнивающего капитализма».

— Ну, как дела, как учеба? — Волгин приветственно улыбнулся.

— Нормально, па.

— Голодная? Может, закажем тебе мяса с картошкой фри?

— Нет, не надо. Я худею! — Ирис быстро разодрала кожуру на желтые лепестки и отправила кусок банана в рот.

Подошел официант. Услужливо улыбнулся:

— Что будете заказывать?

— Коктейль «Отвертка». — Ирис бросила взгляд свысока на официанта. — Это водка с апельсиновым соком. Знаете, как готовить коктейль?

Официант понимающе кивнул.

— Принесите ей только сок. Без всякой водки! — решительным тоном вмешался Волгин, и когда официант исчез, недовольно буркнул: — Когда же это ты успела пристраститься к алкоголю?

— Что ты, па, я совсем не пью алкоголя. Просто однажды Сережка угостил меня «Отверткой», и мне понравилось.

— А! Это твой новый кавалер, поэт-авантюрист? — Волгин недовольно поморщился. — Как бы тебе эта дружба не вышла боком… Знаешь ли, что делали с поэтами во времена Платона и Аристотеля? Их высылали, вместе с прокаженными, за пределы города!

— Но Сергей — очень талантливый поэт!

— О да, это видно по его псевдониму — Алмазов. Только полные идиоты и Нобелевские лауреаты могут претендовать на подобные псевдонимы. Ладно, ты давай что-нибудь ешь… тут вот, видишь, какие красивые пирожные я для тебя заказал?

Глядя, как Ирис осторожно взяла двумя пальчиками посыпанную сахарной пудрой корзиночку с кремовой розочкой, Волгин вздохнув, подумал о том, что лучше бы вместо аристократичной внешности Бог подарил Ирис немного мозгов и умение разбираться в людях. Погубит ее этот амбициозный и бестолковый поэт Сережка Алмазов, непременно погубит!

Реальный русский поэт Борис Николаевич Алмазов (1827–1876), родом из Вязьмы, дружил с А.Н. Островским и Апол. Григорьевым, публиковал статьи и пародии в жур. «Москвитянин» и «Русский вестник» и прославился сатирическими поэмами «Похороны русской речи» и «Учебно-литературный маскарад». Был сторонником «искусства для искусства», критиковал реализм Пушкина, самые значительные его произведения созданы в жанре пародии.