Чтение онлайн

Так шло до тех пор, пока не возмутился Байжан. Не раз, да все понапрасну пытался он давать Мишке практические советы. Ягунин огрызался, затыкал уши. Слышать ничего не хотел о хитрых премудростях коммерции. Терпелив был Байжан, но однажды не выдержал:

– Не будь глупым ишаком, Мишка! – крикнул он и в сердцах рванул верблюда под уздцы. Тот сразу и, видимо, не без удовольствия остановился. – Твоя губерния голодает, да? Сам говорил, что ей Красная армия помогает, свой паек дает. А мы для кого стараемся? С чем мы приедем в Лбищенск? Что там, в ЧК, скажем? Что нет продуктов? Пусть лучше армия голодает, да? Ты должен за каждую ложку икры спорить, за каждый кусочек баурсака! Вся еда войскам пойдет, которые Серова гоняют.

Приумолк, задумался Мишка. Прав оказался Байжан: в Лбищенске, первом городе на тракте Уральск – Гурьев, сдали они в ЧК под расписку совсем ерунду – с полсотни фунтов рыбы да фунтов тридцать вяленой баранины. Осетровой икры ни фунта: не пришлась Мишке на вкус. Скользкая, горьковато-соленая… Не верилось, чтоб такое было в хорошей цене. Хотя на польском фронте кто-то вроде бы говорил, что какие-то вустрицы и черная икра – самая барская еда. Может, другая, не эта икра? Выменивать ее, короче, Ягунин не торопился.

Байжана он с каждым днем дороги слушал все внимательней. Сначала Мишке казалось: ну, наш – сознательный киргиз, но, конечно, очень отсталый, как все в Киргизии и прочих Туркестанах. Но уверенность, что он, Мишка, главный, а Байжан как бы его подручный и проводник, скоро улетучилась. Потихонечку-помаленечку узнавал Ягунин, что Байжан – коммунист и чекист с заслугами. Он участвовал в операциях нашей разведки в Бухаре, бежал из тюрьмы от англичан в Баку и даже был в прошлом году в Москве на совещании у товарища Дзержинского. Говорил Байжан по-русски свободно, хотя с заметным акцентом. Когда он впервые сбросил с головы торчащий куполом малахай со свисающими на спину лисьими хвостами, Мишка увидел, что Байжан – красивый парень. Пожалуй, и Чурсинову до него далеко. Чуть с горбинкой, расширенный у основания нос, маленький твердый рот, густые черные брови, карие, чуть-чуть растянутые в уголках глаза… А главное, высокий, тонкий в талии, плечистый… И поет здорово: голос высокий, тугой. Правда, все песни у Байжана были печальные и несколько заунывные. А некоторые – необыкновенно длинные. Не как у русских.

– О чем ты? – спросил однажды Мишка, уверенный, что отважный киргизский чекист пел что-нибудь об угнетении его народа ханами и царями: песня показалась Мишке особенно грустной.

– О любви, – улыбнулся Байжан. И рассказал, как батыр Курпеч любил прекрасную Баян, а негодяй Тологой убил его, чтобы жениться на девушке, а та убила за это его, а заодно и себя. Так что совершенно прав был Мишка – о невеселых делах говорилось в ней. Еще об одной песне спросил Ягунин – и та оказалась о несчастной любви. Мишка неодобрительно покрутил головой и хотел было сделать Байжану замечание, что, мол, есть для песен и другие, более актуальные и важные темы, но… вспомнил Шурочку и сам загрустил.

Так и не упрекнул он своего нового друга в несовременности репертуара, оправдав певца несколько по-бабьи: «Двадцать восьмой годок, а все не женат…»

По слухам, которые до них доходили в пути – источниками их были встречные киргизы, – банда Серова как будто с боем овладела самим Гурьевом. Другие киргизы, у которых они заночевали, миновав станицу Мергеновскую, сообщили, что Серов из Гурьева сразу ушел. Неясность военной ситуации несколько смущала чекистов, хотя задача их в любом случае не менялась: следовало, как и прежде, двигаться по тракту к Гурьеву и войти в соприкосновение с Атаманской дивизией Серова. По дороге же зимней, скучной заниматься следовало тем, что велено: выменивая за барахлишко продукты, побольше рассказывать о мощи Красной армии, развеивать басни о кулацких мятежах в городах России, а самое главное – распространять по степи молву, что любой бандит, добровольно сдавшийся с оружием властям, может рассчитывать на помилование.

Байжан много рассказывал Мишке о своем народе. Он называл его не киргизами, а по-своему – казахами.

– Мой народ добродушный, чистый, сочувствует чужому страданию, – говорил он Мишке, который, закутавшись в войлочную шубу и прижимаясь к другу, трясся на арбе по заснеженному тракту и все-все мотал на ус. Теперь Ягунин не считал себя в этой поездке главным. – Но есть у казаха, – самокритично продолжал Байжан, – свой маленький недостаток: любит скорее всех новость людям передать. Слухи у нас в степи бегут быстрей ветра. Поэтому ты рассказывай, рассказывай побольше. Ничего, что у нас по-русски мало кто понимает. Я переведу все, что скажешь. – Он расхохотался. – Даже больше, чем скажешь. Позже Мишка узнал, что не раз Байжан его самого, чекиста Ягунина, выдавал за раскаявшегося и сдавшегося бандита, которому за сознательность разрешили торговать в зауральских степях.

Мелькали казачьи станицы, поселки, аулы, зимние киргизские стойбища… Мишка отъелся и давно позабыл, как кружилась, бывало, голова от голодухи и что такое сосущая боль в желудке. Киргизы угощали сытно, сажали русского гостя на почетное место. «Красным углом» его, правда, назвать было нельзя, так как в юртах углов не было вообще. Но Мишка уже знал, что дальняя от входа часть киргизской войлочной избы, устланная коврами или волосатыми кошмами, предлагается самым уважаемым людям. Байжан скромно садился слева у входа. Его, наемного проводника, киргизы побогаче за желанного гостя не считали. Впрочем, и ему перепадали щедроты традиционного гостеприимства – хрустящие баурсаки из теста, жаренного в бараньем жиру, густая вкусная похлебка баламык и, что всего вкуснее, каурдак. Изжаренные в курдючном сале кусочки мяса, печенки и почек были до того аппетитны, что проголодавшиеся путники задолго до стоянки начинали мечтать о них. Однажды случился конфуз: пожилой хозяин, в знак особого расположения к купцу, торговый обмен с которым показался ему удачным, неожиданно сунул Мишке кусок баранины рукой прямо в рот, отчего Ягунин чуть было не подавился. Еле раскашлялся. Но – не запротестовал, не вдарился в амбицию. От Байжана он знал: ему оказан особый почет.

А Байжан, то переводя Мишкины разглагольствования, то добавляя к ним кое-что свое, мало-помалу выспрашивал, выяснял, уточнял, кто и из каких киргизских родов и семей воюет сейчас в войске Серова. Байжан открыто никого не осуждал. «Ничего, – доброжелательно говорил чекист, – если будут умными, и они могут остаться живы. Как другие, которые поняли, что глупо воевать с советской властью. Это все равно что пытаться повернуть воду Урала в обратную сторону. Или переменить ветер».

Утром они опять направляли верблюда в сторону Гурьевского тракта. Если ночью мело, арба, увязая в снегу, шла тяжело. Приходилось подкапывать снег под высокими колесами и толкать, помогая взопревшему животному. Потом выбирались на тракт, и снова легко бежала мудро придуманная киргизская арба. По углам ее крепко стягивали ремни из верблюжьей кожи, в один из ременных узлов был замотан маленький браунинг – их единственное оружие. Спрятан не на всякий, а на самый крайний случай. Ни на себе, ни в своем скарбе хранить его чекисты не решились. Первый же обыск мог оказаться роковым.

Зато за свой главный груз – за самарские газеты с письмами сдавшихся бандитов – они меньше всего беспокоились. У «купца Иголкина», как ядовито обзывал себя Мишка, весь товар был аккуратнейшим манером сложен, перевязан веревочками и обернут газетами. Попадались среди всей этой упаковочки прошлогодние и позапрошлогодние номера, даже «Новый день», выходивший в Самаре в бытность Временного правительства. Но были и свежие газеты, нужные чекистам для осуществления операции «Степь».

Ягунин крепко помнил, что в чем у него завернуто, и поступал каждый раз по обстоятельствам. Кому-то из покупателей оставлял «на закурку» смятый «Новый день», а кому-то – взрывоопасную «Коммуну». Иногда его просили почитать: интересовались, что там сейчас в России? До киргизских-то степей вести доходят не скоро.

Как правило, читая вслух заметку в «Коммуне», Мишка не пропускал покаянных писем серовцев. Как правило. Но не всегда. Чем ближе продвигались они с Байжаном на юг, в места, где рыскали отряды Атаманской дивизии, тем бдительнее им проходилось быть.

А до Тополей, до Горской и Красноярской – станиц, куда, по слухам, отошли выбитые из Гурьева банды Серова, было еще ой-ой-ой как далеко. Оставалась почти треть пути, верст полтораста, не меньше, и Мишкино терпение было на пределе…

Гурьевская каша