Чтение онлайн

Уже второй раз подряд вашему, мне приходилось бить навскидку из чужого оружия, но парабеллум Гастона стрелял довольно точно. Разброс оказался минимальным. Пуля угодила всего двумя дюймами правее цели.

Поразила не запястье, а стеклянную игрушку.

Поверьте на слово: если в доверху полную стеклянную емкость ударяет пистолетная либо ружейная пуля, емкость не просто разваливается. Она буквально взрывается.

Одно мгновение, покуда гасло улетавшее во тьму эхо, все мы безмолвствовали. Со свода низвергался потревоженный выстрелом песок. Мюйр и Дженни замерли, прервав потасовку. Все чего-то ждали.

Раздался нечеловеческий вопль Ноэмини.

В темной штольне он прозвучал особенно жутко, раскатился по всем потаенным закоулкам, исчезая и тая по неведомым штрекам, квершлагам и сбойкам. И повторился. И возобновился. И зазвучал опять — уже непрерывно.

Ослепленная Ноэминь повернулась ко мне. Рукав и плечо тонкой клетчатой рубахи разом поползли обугленными клочьями. Прижимая к лицу обе ладони — правую продырявила пуля, расколотившая пистолет, однако Ноэминь этого наверняка не чувствовала, — она сделала шаг, запнулась о горящий фонарь, опрокинула его.

Пламя погасло.

Выслушивать подобный крик — удовольствие небольшое, даже если орет неописуемая мразь, целиком и полностью достойная своей участи. Но здесь, в недрах шахты, где не имелось ни воды, чтобы смыть кислоту, ни морфия, чтобы умерить боль, ни света, чтобы смотреть, куда поливаешь или впрыскиваешь, можно было только оставить девицу в покое. Да навряд ли назовешь эдакое состояние покоем...

Второй почтовый голубь выбыл из строя, и я сосредоточил всю заботу на господине Мюйре, который, лишившись парабеллума и обладая живым и острым умом, поспешно улепетывал. Наощупь. Я мысленно молился: пусть не запнется в потемках, не сломает ногу, не шлепнется, не заработает сотрясение мозга! И пускай благополучно достигнет фольксвагена, и пускай машина заведется с полуоборота...

Ноэминь, утратившая всякое чувство направления, удалялась вглубь горы, крича как резаная, спотыкаясь, падая, подымаясь и продолжая ужасный путь подобно раненому насмерть зверю. Через несколько минут шаги затихли, но вопли доносились явственно. Еще некоторое время спустя умолкли и они.

Водворилась полная и совершенная тишь. Я не торопился нарушать ее. Следовало дать Мюйру хорошую, надежную фору, отпустить необходимый запас времени.

— Дэйв!

Тьфу! Чуть не позабыл о Дженни-Победительнице Великанов, моей непрошеной помощнице.

— Я тут, ирландочка.

— Она... Она умерла, да?

— Кислота не убивает, — уведомил я. — К великому сожалению человека, ею облитого. Не шевелись, я зажгу спичку.

Перевернутый фонарь не пострадал, просто вылилось немного керосина. Резервуар, однако, был почти полон, и минуту спустя мы снова смогли разглядеть друг друга. После кромешной тьмы тусклое желтое пламя казалось невыносимо ярким.

На полу тоннеля валялись прозрачные осколки, темнели зловонные пятна. Тщательно избегая наступать и на стекла, и на влажные участки, я приблизился к Дженни, сидевшей подле выхода из горловины. Спутница моя выглядела так, как и полагается выглядеть после рукопашной свалки, но сейчас едва ли стоило уделять излишнее внимание опрятности — чужой и собственной.

— Пойдем, — распорядился я, пригибаясь и проскальзывая в отверстие.

— Просто бросишь девчонку там? — ужаснулась Дженни.

Я глубоко вздохнул. Винить Женевьеву не стоило. Пожалуй, вопреки всем приказам, надо было довериться миссис Дрелль.

— По причинам, о коих не могу распространяться, — объявил я, — Мюйру полагается сбежать. Лучше всего — прямо в моем фольксвагене. Весьма надеюсь, он умеет водить немецкие машины. Ежели нет — придется научить.

Самым ужасным оказалось то, что слова мои чуть не обратились пророчеством. Когда мы возникли на выходе из тоннеля, бравый моряк продолжал размышлять: куда и какая злая фея запрятала первую передачу.

Подняв глаза и увидев нас, Гастон удвоил умственные усилия — а может, передвинул рычаг наобум — и взлетел по довольно крутому откосу, разбрызгивая гравий направо и налево. Повернул руль, не без лихого неумения развернул VW и помчался вспять, набирая скорость с каждой новой секундой.

Он устремлялся к сосновому лесу.

Выхватив парабеллум, я послал вослед Мюйру две пули, старательно беря неверное упреждение. Продырявить шину фольксвагену или, того хуже, голову Гастону было бы чистым преступлением. А отпускать Мюйра без прощального салюта не годилось: мог подивиться широкой натуре противника, за здорово живешь уступившего довольно хороший автомобиль...

Я взял пистолет на предохранитель, засунул за пояс, покосился в сторону Дженни. Та изучала меня с недоуменным выражением перепачканного лица.

— Ты, — запинаясь, произнесла миссис Дрелль, — ты нарочно... позволил ему сбежать! Правда ведь? Я ухмыльнулся и промолчал.

— Да, нарочно! И нарочно дал захватить себя, правда? Восседал на бревне и дожидался, пока этот человек приблизится... Кто ты на самом деле, Дэйв? И чего добиваешься?

— Если снимешь останки чулков, — ответил я, — будешь выглядеть чуток пристойнее.

— Если бы не убитый федеральный агент, — выпалила Женевьева, я решила бы: ты — один из них, только лучше прочих!

Она осеклась. Побледнела. Воссияла всеми веснушками.

— Ты действительно лучше прочих. И действительно один из них... Я была права! Только в толк не могла взять, куда клонится дело. Думала, раскидывают хитрые силки для Ганса... Вот оно что! Вы любой ценой хотели сплавить похищенные документы! Чтоб никто ничего не заподозрил... О, Боже мой! Боже, что я наделала!

Тут уж и я слегка оторопел.

— Объяснись!

— В папке ничего нет.

Я стоял столбом и взирал на Женевьеву. И вспоминал невнятное предупреждение, полученное накануне. И жаждал придушить очаровательную веснушчатую женщину. Только теперь в этом не было ни смысла, ни проку.

Я услыхал, как произношу:

— Повтори, ирландочка.

— Ничего нет! Ничего интересного кому бы то ни было!

— Да я же сам видал...

— Титульный лист! Вот и все, что видал. И все, что увидала Ноэминь! А под ним — дурацкая частная переписка моего мужа! Ведь я говорила еще в Монреале: миссис Дрелль полагают хитрой стервой, шпионкой, а она — самая обыкновенная женщина, даже не слишком-то умная. И уж никак не решилась бы на государственную измену. А вы настаивали: хитрая, расчетливая, себялюбивая... Да я один только раз в жизни изменила — собственному супругу!