Чтение онлайн

И тут же почувствовала, как те самые мучительные слезы, которые оледенели у нее внутри и не могли поэтому пролиться, начинают таять, стремительно тают, переполняют ее, подступают к горлу, поднимаются еще выше – и потоком выплескиваются из глаз.

Она вскрикнула от неожиданности таких бурных слез, даже руки к глазам прижала, словно хотела их остановить. Но это не получилось, конечно.

– Кира, Кира!.. – Его голос она слышала теперь макушкой. – Вот я дурак! Понятно же… Ну все, Кира, не плачь. Пойдем.

Она хотела спросить: «Куда пойдем?» – но какое! Кажется, все слова, которые она знала, утонули в слезах.

Федор снова открыл дверь подъезда и, взяв Киру за руку, повел ее наверх. Она жила на третьем этаже, лифта ждать было не обязательно.

Пока поднимались по лестнице, Кира немного успокоилась. По крайней мере, в глазах прояснилось – теперь она видела Федора не как смутный силуэт, а обычными своими глазами.

Да нет, все же не обычными. Что-то произошло с ее глазами после того, как за одну минуту пролилось сквозь них столько слез, сколько она за всю свою жизнь не выплакала. Все вокруг она видела теперь остро, пронзительно и болезненно. Даже обыкновенные лестничные ступеньки представали в этом ее новом взгляде такими, будто не к двери квартиры они вели, а на Голгофу, что ли.

И этим странным новым взглядом она смотрела на Федора Ильича. Что-то в нем было непривычное, совсем ему не свойственное. Горькое, что ли?

«Это у меня сознание искажено, – подумала Кира. – Обычные ступеньки и то Голгофой кажутся».

– Где твои ключи? – спросил Федор.

Кира опустила руку в карман куртки. Там лежали другие ключи, от квартиры на Трехпрудном. Она отдернула от них руку, словно они были раскалены.

Ключи от собственной квартиры были в сумке. Кира достала их и хотела открыть дверь, но тут руки у нее так ослабели, что она, пожалуй, и в замочную скважину не попала бы. Она протянула ключи Федору. Он открыл дверь, и они вошли в квартиру.

Мама была еще на работе. Она теперь засиживалась у себя в бухгалтерии допоздна. А раньше вечно старалась уйти пораньше. Меняется образ жизни во второй ее половине, и как же унылы, как безрадостны эти перемены!

Кира расстегнула куртку. Федор снял ее с Кириных плеч и повесил в одежный шкаф. И свою куртку повесил тоже. Дверца шкафа сломалась лет двадцать назад, папа был не из тех, кто чинит домашнюю утварь, и с тех пор, чтобы открыть шкаф, надо было сначала плотно прижать его дверцы друг к другу. Когда приходили гости, то этот шкаф в прихожей открывали для них заранее, иначе они безуспешо ломились бы в него и думали бы, что он заперт.

Но Царь-то не гости – он прижал дверные створки друг к другу машинально, не глядя. Смотрел он при этом на Киру.

– Я сейчас, Федь, – виновато сказала она. – Иди в комнату, я сейчас тоже.

Она поскорее пошла в ванную, умылась. Долго глаза промывала: ощущение, что ты видишь все, даже Царя в каком-то странном горестном свете, не очень-то приятно.

Федор сидел на диване в комнате и думал. Странно было это видеть. Не то, конечно, странно, что он думает, а то, что размышления эти для него нехороши; именно так Кире показалось.

– Извини, Федор Ильич, – сказала она еще в дверях. – Ты, наверное, подумал, что я свихнулась.

– Да нет. Подумал, что я свинья большая.

– Почему? – удивилась Кира.

– Да ведь вчера еще прилетел. А к тебе не зашел.

– Ну и что?

Она удивилась было, но тут же поняла, за что он себя укоряет. Письмо свое вспомнила – то, в котором так сумбурно сообщила Царю о гибели Вити. Он ответил сразу, очень кратко, но она была тогда в таком состоянии, что и этих кратких слов не запомнила. А он теперь, наверное, думает, что слишком сухим получился ответ и что он должен был прямо из аэропорта броситься ее утешать.

Он всегда такой был. Ответственный. По отношению ко всем старший. Да он же и правда старше их всех. На целых три года. В детстве это было важно. Кире, Любе и Сашке он казался очень взрослым.

– Я ничего, Царь, – сказала Кира. – Уже прибрала себя к рукам, – добавила она с невеселой усмешкой.

– А что тогда плачешь?

– Так. У него сын остался. У Вити. И этот сын меня возненавидел.

– За что?

– Если бы я знала! Ну, если спокойно подумать, то он, может, и не именно меня ненавидит, а вообще всех.

– Он подросток, что ли?

– Как ты узнал? – удивилась Кира.

Федор улыбнулся.

– Кирка, пора бы и тебе знать, что вообще всех могут ненавидеть только подростки.

– Откуда мне это знать? – вздохнула Кира. – Я-то подростком никого не ненавидела. Да и ты тоже.

– Мы с тобой не самый показательный образчик человечества.

– А жаль, – снова вздохнула она. – Я, Федь, последнее время такие образчики вижу, что выть охота. И, знаешь, самое ужасное, что они-то, образчики эти, ничего странного в себе не замечают. Органичны как кошки.

– Почему как кошки?

– Ты не видел, что ли, как кошка живет? Я, помню, когда маленькая была и к маминой одной подруге приходила – у нее кошка была, – то всегда удивлялась: зачем кошка из комнаты в комнату ходит? – Кира оживилась от того, что нашла точный пример. В детстве ей действительно было интересно разгадать эту загадку. – По спальне походила – в коридор вышла. В столовую зашла – обратно в спальню вернулась. Ничего ведь она в столовой не искала, не осматривала, не обнюхивала даже. Побыла, опять пошла… И так целый день. Ну и они так же, люди эти. Самое осмысленное, что они делают, это еда, сон и испражнение. На это хоть физиологические причины есть. А остальное ведь вообще без всякой причины. И ничего человеческого, Федь! – Кира снова взволновалась, стала ходить по комнате. Федор встал и, потянув за руку, усадил ее на диван. – Никаких у них человеческих мотивов нет, – повторила она. – А они, наверное, считают, что это как раз и есть человеческие мотивы.

– Что – это? – спросил Федор.

– Ни-че-го! – воскликнула Кира. – Ничего им не надо, понимаешь? Я даже не о чем-то особенном говорю, не о музыке, не о книгах… Просто – любить, дружить, доверять, сострадать. Федь, я даже не представляла, что людей, которым все это нужно, так мало!

– Не так уж и мало, – возразил он.

– Мало, очень мало, – повторила Кира. – Просто мы с тобой жили в такой среде, где их было много. Выгороженное такое было пространство, куда они все как раз и собрались. А там, за оградой… Там все другое!