Орленев
Шрифт:
щение съемки» 43. Без живого слова искусство Орленева увядало,
только мимической игры ему было недостаточно. А когда в кине¬
матографе появился звук, Орленев был уже стар, тяжело болен
и не выступал и в театре.
Война пока еще медленно, но неотвратимо меняла уклад
жизни. Орленев почувствовал это раньше многих; весь 1915-й и
затем 1916 год он провел в дальних поездках — Урал, Сибирь,
Средняя Азия, Север. Уже начиналась разруха на транспорте,
поезда, опаздывали иногда на сутки, и порядок гастролей часто
нарушался. Все трудней становилось перевозить скудное имуще¬
ство труппы — декорации и костюмы,— не было вагонов, не было
разрешения министра путей сообщения. Спасала положение
взятка, но аппетиты вокзальных служащих росли, и заметная
часть сборов оставалась у них в карманах. А гостиницы стали и
вовсе не доступны: в одних размещались воинские штабы или ла¬
зареты, другие были просто переполнены, как будто вся Россия,
потеряв покой, тронулась с места; не помогало даже прославлен¬
ное имя и щедрость гастролера, про которую знали дежурные
швейцары в гостиницах всех разрядов от Архангельска до Таш¬
кента.
Сборы были неплохие, в такие кризисные годы интерес к ис¬
кусству часто обостряется, и деловые администраторы поездок
требовали от Орленева тоже деловитости и новинок, вроде нашу¬
мевшей на столичной сцене пьесы Невежина «Поруганный». Он
не шел на уступки, и его репертуар в эти предреволюционные
сезоны пополнился, кажется, только двумя, уже игранными
в прошлом ролями. Первая из них — безумец, бросающий вызов
злу мира, в одноактной драме Щеглова «Красный цветок», в ко¬
торой он с успехом выступал еще в 1899 году в театре Суворина;
критика тогда писала, что это «один из откликов на бесчислен¬
ные трагедии нашего «конца века». Хотя мысль о гибели живых
душ в атмосфере всеобщей нравственной апатии отнюдь не по¬
теряла значения в эти годы кануна, «Красный цветок» промельк¬
нул в репертуаре Орленева и быстро исчез. В свете все углубляю¬
щейся исторической трагедии («гремит, гремит войны барабан»)
пьеса Щеглова и ее надрыв сильно поблекли. Если уж надрыв,
так лучше Достоевский, которого, по выражению одной провин¬
циальной газеты, Орленев «не только разъясняет, но и продол¬
жает». Вторая возобновленная им роль — Фердинанд в «Ковар¬
стве и любви»; он возвращался к ней, начиная с гимназических
лет, несколько раз, так и не сыграв по-своему, как задумал. Пуб¬
лике Фердинанд нравился.
Летом 1915 года ему удалось на какой-то срок высвободиться
из гастрольной кабалы и поехать в Востряково: там была ти¬
шина, по которой он соскучился, и летний театр, давно ожидаю¬
щий его возвращения. Он пригласил нескольких актеров из Мо¬
сквы и стал готовить «Царя Федора», объявив в окрестных дерев¬
нях, что с 15 августа возобновятся его бесплатные спектакли.
Предполагалось также, что этот «Царь Федор» на природе будет
заснят для кино в двух пересекающихся планах: первый — ак¬
теры, разыгрывающие пьесу на сцене, второй — зрители в их не¬
посредственном восприятии действия. Идея по тем временам ори¬
гинальная и характерная для орленевской эстетики смешения
жизни с искусством. Но в назначенный день с самого утра шел
дождь, несколько часов не прекращалась гроза, и не было, как
позже писал Павел Николаевич, «ни одной капли надежды на
прекращение этой, все сломавшей, грозной силы» К Неудача по¬
действовала на него отрезвляюще, он стал внимательно пригля¬
дываться к своей хуторской идиллии.
В следующее воскресенье спектакль все-таки состоялся,
правда, без киносъемок. Но как все вокруг изменилось. Народу
собралось куда меньше, молодых мужчин призывного возраста
совсем не было видно, уже появились первые жертвы войны, без¬
ногие и безрукие вернувшиеся с фронта. Подростки, которых он
посылал с плакатами на осликах по соседним деревням, повзрос¬
лели, и индейские костюмы выглядели на них глупо. Даже
ленты, украшавшие осликов, выцвели, и весь этот карнавальный
дух казался неуместным в неспокойном и потускневшем мире.
К тому же выяснилось, что содержать хутор, труппу и театр ему
не по средствам. Деньги падали в цене, да их у него и не было.
Какие-то меценаты из среды московского купечества обещали
взять на себя часть расходов, но в горячке делового ажиотажа,
подогреваемого войной, забыли о нем и его театре. Что ему оста¬
валось делать? Он заложил хутор и опять пустился в путь...
В Востряково он вернулся только следующим летом, срок выкупа
закладной прошел, права на хутор были потеряны. Землевладель¬
цем он не стал и на этот раз. и то немногое, что у него было
(книги и говорящий попугай Жако), перевез поближе к Москве,
в Одинцово, где снял у своего старого товарища, еще по ниже¬
городскому сезону, дачу на круглый год.
Ненадолго он задержался в Москве, и с удивлением наблю¬