Чтение онлайн

За ужином бригада всячески восхваляла охотничьи доблести Ваньки Соболя. Но Соболь, не слушая болтовню ребят, безмолвно сидел у костра. После чая бригада сумерничала; хотя и было холодновато, никто не уходил в палатку, все расположились вокруг огня; всем уже полюбились степные вечера с негромкими разговорами, приглушенными взвизгиваниями и смехом девушек в полутьме, мелодиями гармонии и песнями…

Костя Зарницын, как всегда, затейничал, зазывал к себе девушек:

— Ласточки залетные, сюда! Ближе ко мне! Ванька Соболь всячески избегал смотреть в ту сторону, где была Тоня. Покусывая черную прядь чуба, он со скрытой думой все смотрел и смотрел в огонь…

Сквозь белоствольный колок слабо струился свет неяркого, бескрылого заката. Ветерок затих, но, вероятно, лишь затем, чтобы ночь могла спокойно опуститься на землю. По всей степной округе — а видно было на десяток километров — дружно зажглись бригадные огни. В быстро сгущающихся сумерках они, казалось, плыли и качались, будто на зыбких волнах моря…

Некоторое время вокруг костра веселье не ладилось, вероятно потому, что многие с недоумением наблюдали за Ванькой Соболем. Девушки бродили туда-сюда и молча доделывали какие-то свои дела, а среди ребят шел недружный деловой разговор об изъянах в одном из тракторов, о запасных частях, о холодной весне… А потом, как это уже не раз случалось у костра, то один, то другой вдруг давай вспоминать о покинутых родных местах: знать, не легко было справиться со своей тоской-кручиной… Убитый своим горем, Ванька Соболь время от времени прислушивался к этим разговорам, да и то лишь краем уха.

— Да, братцы, здорово здесь припоздала весна!.. — проговорил со вздохом Григорий Холмогоров, любивший рассуждать с мужицкой деловитостью и обстоятельностью. — У нас под Великими Луками на что северное место, а уже работают…

— Да, у нас уже работают! — в тон ему подхватил Николай Краюшка, всегда и во всем с жаром поддерживающий своего земляка и друга.

— Какая там работа в ваших местах! — вдруг возразил Ибрай Хасанов; он держал на коленях гармонь и с нетерпением ждал команды, чтобы пустить пальцы по клавишам. — У вас там одни болота!

— Ерунду городишь, — сразу же обиделся за родной край Николай Краюшка, хотя отлично помнил, что сам недавно жаловался ребятам на великолукские болота. — У нас, если хочешь знать, самые красивые места! Где такие чистые озера и сосновые леса, как за Невелем? Где такая речка, как Ловать?

— Вот на этой самой речке, — сказал Ибрай Хасанов, — и есть самые гиблые болота и темные леса… Сколько там людей легло за войну! Мой брат — он вместе с Матросовым пошел воевать — как раз там и погиб, у вашей Ловати!

— Это везде гибли… — защищаясь, возразил Краюшка.

— Вот у нас на Каме, — продолжал Ибрай Хасанов, — вот где на самом деле красивые места! Наше село совсем недалеко от Камы, на высокой стороне… Никаких тебе болот! И поля хороши, а уж липовые леса — чудо! Зацветут — ходишь, как на свадьбе!

— А вот яблок-то у вас и нет! — неожиданно подсек его со стороны белгородец Федя Бражкин.

— Есть! — воскликнул Хасанов. — Немного, но есть.

— Немного — это что-о! — совсем по-ребячьи протянул Федя Бражкин и вдруг загорелся: — А у нас — вот где яблок! Взглянешь на сад, а он осыпан, как небо сейчас осыпано… Заберешься под яблоню, какая всех милей, и наслаждайся вволю!

— Только жуй, да? — с подвохом спросил Костя Зарницын.

— Конечно! — простодушно ответил Федя Бражкин.

— Еще жева-ать-то! — дурашливо мямля губами, протянул Костя Зарницын, к месту напомнив известный анекдот о лентяе, и этим вызвал всеобщий хохот. — В общем везде хорошо, — заключил он, когда подзатихло вокруг костра. — А в Москве у нас, если на то пошло, совсем расчудесно! Река у нас получше всякой вашей Ловати. Ну и липы, так они цветут у нас на улицах и бульварах… А в магазинах — и яблоки, и виноград, и бананы… Одним словом, не жизнь — сказка!

Всегда оставаясь верным своей озорной привычке преувеличивать, Костя Зарницын тут же сменил розовые краски на черные.

— Удивляюсь, — сказал он, обводя лукавым взглядом девушек. — И зачем только понесло меня от такой расчудесной жизни к чертям на кулички! А теперь вот сиди в степи у костра и вой с тоски по-волчьи…

Все отлично понимали, что Костя Зарницын говорит это ради озорства и подначки, но Ванька Соболь, всем на удивление, вдруг серьезно и придирчиво переспросил:

— А все ж таки зачем же понесло тебя сюда?

— Я же сказал: сам не знаю, — ответил Костя Зарницын, не понимая настроения Соболя и его тона. — Стало быть, только сдуру потянуло от хорошей жизни к плохой — поближе к волкам…

— Потянуло, а теперь и воешь на всю степь? Костя на несколько секунд задержал удивленный взгляд на Соболе, но все же ответил шуткой:

— Завоешь: здесь нет бананов!

— А тогда взял бы ты ноги в руки — да и был таков! Долго ли тебе? — со смешком сказал Соболь и, втайне стараясь воспользоваться удобным случаем очернить Костю, добавил: — Москвичи — народ такой: только и смотрят, где бы слизнуть пенки! Уши не развешивай! Слизнул — и дальше!

— Погоди-ка, ты в своем уме? — вытаращив округлые голубые глаза, спросил Костя Зарницын. — Где я слизнул пенки?

— Не слизнул, так уже примеряешься!

— Как примеряюсь? Где? Что ты болтаешь? Слово за слово — и между Соболем и Костей началась, всем на огорчение, внезапная и глупая перепалка. Пришлось разнимать их самому Кор-нею Черных.

— Дичью обожрались вы, что ли? — спросил он хмуро, поднявшись у костра. — Ишь сцепились! Даже глаза налились кровью! А ну, прекратите! Чтобы не слыхать было!

Бригада пошумела, пожурила Соболя за дурной тон' и задирство, а Костю за неосторожные шутки, но так и не поняла, отчего произошла эта первая в бригаде ссора.

— Ты сплясал бы лучше, — мирно посоветовал затем Соболю Корней Черных.

— Я сегодня и так наплясался! — медленно остывая, ответил Соболь.

— Ну тогда спой! Все лучше…

— Что ж, спеть можно… — вдруг снисходительно согласился Соболь, чего, казалось бы, никак нельзя было ожидать от него в эти минуты. — Ну, Ибрай, играй! — крикнул он, свалясь на локоть лицом к гармонисту, и, выждав мелодию, запел во всю грудь с необъяснимым злым весельем: