Ось
Шрифт:
— Я и не жду, что ты это объяснишь. Это тайна. Я точно так же ее не понимаю. Просто скажи, как ты это сам чувствуешь.
— Я знаю, кто я. Кем меня создали. Доктор Двали и миссис Рэбка думали, что я смогу общаться с гипотетиками. Я этого не могу. К сожалению, не могу. Но что-то есть во мне… и там, — он показал себе на грудь, а затем на пустыню за окном, — что-то, что помнит миллионы вещей, не только Эша, а поскольку он был как я, это что-то хочет вспомнить о нем через меня. Я имею в виду…
Сьюлин провела рукой по голове мальчика. Волосы его на ощупь были жесткими и слипшимися. Бедный ребенок… Что ему пришлось выдержать в пути. И за все это время он ни разу не был в ванной.
— Не волнуйся.
— То, что во мне, помнит Эша, а я помню то, что помнил Эш. Я смотрю на вас, а вижу вас обеих сразу.
— Обеих?
— Ту, какая вы сейчас и какой были тогда.
«Земля и небо», — подумала Сьюлин.
— А Эш тоже видит меня?
— Нет, я же сказал вам. Он умер. Он никого не может видеть. Его здесь нет. Но я знаю, что бы он сказал, если б он здесь был.
— И что бы он сказал?..
— Он бы сказал… — Айзек вновь перешел на марсианский диалект, с его до боли знакомым звучанием, забывшимся за бесконечно долгие и тяжелые годы. — Он бы сказал: Привет, сестра.
Голос Эша. Никакого сомнения.
— И сказал бы еще…
— Что, скажи мне?
— Он сказал бы: не надо бояться.
«Легко сказать, не бойся», — думала Сьюлин, отходя от кровати и поворачиваясь лицом к двери, где стоял доктор Двали. Она не слышала, как он вошел. Лицо его побагровело — то ли от гнева, то ли от ревности.
— Как давно вы узнали, что с ним это происходит?..
Двали настоял на разговоре наедине, для чего им пришлось отойти от мотеля. Жутковатый ландшафт, ставший привычным за последние дни, выглядел так, словно кто-то нарочно воссоздал на этой чужой и жаркой планете обстановку марсианской пустыни. Кругом не было ни души — только самые бездарные постройки, какие только можно вообразить, и бескрайнее темное небо над ними.
«Эш, Эш, — думала Сьюлин, — такое расстояние пришлось преодолеть, чтобы снова услышать твой голос!»
— Несколько недель, — ответила она, справившись с собой.
— Недель! И вы не собирались поделиться этим с нами?
— Мне было нечем делиться. Одни предположения.
— Одно предположение, что у Айзека могут быть каким-то образом общие воспоминания с вашим экспериментальным ребенком, этим Эшем…
— Эш не был экспериментальным, доктор Двали. Он был просто ребенком. И моим другом.
— Вы уходите от темы.
— Я ни от чего не ухожу. Я в вашем проекте не участвую. Если б я могла, я бы остановила его с самого начала.
— Но не смогли. И теперь вы здесь. Мисс Муа, по-моему, вам следует лучше разобраться в ваших собственных мотивах. Разве вы здесь не потому же, почему мы создали Айзека? Вы потратили целую жизнь на то, чтобы узнать и понять гипотетиков. И после стольких лет — восьмидесяти? девяноста? — вы так же далеки от этого, как были в юности.
Да, о гипотетиках она думала всегда, еще задолго до гибели Эша. Если это и было чем-то вроде мании, то все же не мешало ей трезво смотреть на вещи. Или все-таки мешало?..
А что касается того, поняла ли она что-то о гипотетиках…
— Их попросту не существует, — заявила Сьюлин.
— Простите?
— Гипотетиков не существует в том виде, в каком вы их себе представляете. Что вам приходит в голову, когда вы думаете о них? Что-то огромное, древнее, мудрое? Существа с беспредельным разумом, непостижимым для нашего бедного сознания. Также заблуждались и наши Четвертые. Ради возможности личной беседы с Господом на что только не пойдешь! Но гипотетиков не существует! Во всем этом звездном пространстве нет ничего, кроме огромной операционной системы, соединяющей одну машину с другой. Они древние, они сложные, но это — не разум.
— Если это так, — сказал Двали, — то с кем вы только что говорили?
Сьюлин открыла было рот, но не смогла ничего ответить.
В эту ночь Лиза с Турком впервые за много дней занялись любовью. Отдельная комната в мотеле сама по себе была крепчайшим любовным напитком. Они и не думали говорить друг другу что-то. Это было ни к чему. В комнате горела свеча. Лиза разделась, Турк тоже. Потом она задула свечу и нашла его на ощупь в тусклом из-за пыли лунном сиянии. Он пропах, как и она, но это уже не имело значения. Между ними пробежал тот же ток, что и всегда. Лиза мельком подумала: интересно, кому-нибудь из Четвертых, спящих среди этих развалин, слышно, как скрипит их кровать? Наверняка. Ну и хорошо. Может, это немного оживит их старческое бесцветное прозябание.
В конце концов Турк уснул, обхватив ее руками. Ей нравилось лежать с ним в бледном лунном свете.
Но вскоре ей пришлось высвободиться из его объятий, потому что она никак не могла уснуть. Она все думала о том, в какую же даль они забрались, и ей вспоминалась строчка из позабытого стихотворения: «На тонком краешке Нигде, сведенном к острому вопросу».
Ночь была холодной, и Лиза снова обвилась вокруг Турка. Она согрелась и уже засыпала, когда вдруг здание заходило ходуном.
Диане Дюпре тоже не спалось.
С ней в комнате были Сьюлин Муа, миссис Рэбка и Айзек. Она вслушивалась в дыхание мальчика и думала, насколько же его жизнь не похожа на обычную. Вырасти без матери и без отца: миссис Рэбка все-таки нельзя было назвать в полном смысле слова матерью, как и зловещие хлопоты доктора Двали мало походили на отцовские чувства. И при этом ребенок не искал ничьего участия. Непростое дитя. Упрямое.
Ей удалось уловить кое-что из того разговора, что состоялся вечером между Сьюлин Муа и доктором Двали.