Чтение онлайн

Мехмед, наследник трона Оттоманской империи, стоял у своего шатра на холме, возвышавшемся над Эдирне, и глядел на раскинувшийся перед ним лагерь огромной армии. Утро выдалось свежее, ясное, и тот был виден целиком, вплоть до неряшливой мешанины башибузукских палаток, окаймлявших стоянку, — за милю с лишним от Мехмеда. Там будто все вымерли. Несомненно, этот сброд, скопище не знающих порядка крестьян, еще отсыпался после вчерашнего праздника. Ближе к центру лагеря, вокруг резиденции Мехмеда стояли богатые шатры анатолийских кавалеристов. Аристократы-анатолийцы дрались за султана, исполняя вассальный долг, в уплату за земли, переданные под их абсолютную власть. А в палатках, самых ближних к шатру Мехмеда — одинаковых, серых, ровно расставленных, — расположились янычары. Тут и там между палатками были площадки для костров, и янычары толпились на них, поедая небогатый завтрак: хлеб и жидкую кашу. У вершины холма ждали, сидя в седлах, с дюжину самых высокопоставленных анатолийцев, рядом с ними — сотня пеших янычар личной охраны Мехмеда. Все приготовились следовать за вождем в его триумфальном возвращении в Эдирне, все замерли в ожидании сигнала.

Мехмед зашел в шатер. Там на постели томно раскинулась нагая Гульбехар, его кадин — любимая наложница. Она была ошеломляюще красива: высокая, стройная, золотоволосая, со светлой кожей и большими зелеными глазами. Ее захватили на Косовом поле после битвы. Она сказала о себе, что происходит из рода албанских князей. Но советники Мехмеда намекнули: вовсе она не из албанской знати, а обыкновенная шлюха, рабыня-наложница командира христиан. Мехмед не сомневался, что султан, его отец, едва ли одобрит выбор. Скверная это пара, наследник имперского трона и албанская рабыня. Но Мехмеду было плевать, кто такая Гульбехар. Теперь она принадлежала ему. Он сам ее выбрал, а не отец, уже навязавший сыну жену.

— Иди ко мне, — велел он. — Поправь тюрбан.

Он сел, а она встала перед ним, обнаженная, принялась оборачивать тюрбан вокруг его головы, и большие груди, удивительные на столь стройном теле, оказались пленяюще близко. Едва дождавшись, пока она закончит возиться с тюрбаном, Мехмед привлек ее, усадил на колени, впился в губы. Ее рука скользнула меж его бедер, и Мехмед почувствовал, как твердеет сик [3] . Увы, для любовных игр времени уже не оставалось — воины ждали.

— Вставай, женщина, — приказал он Гульбехар.

Спихнул ее, встал, посмотрел на отражение в зеркале. Он гордился своей необычной внешностью: светлокожий — в мать, итальянскую еврейку, — с утонченными чертами: миндалевидный разрез глаз, изящный нос, полные губы. Мехмед носил черную броню, изукрашенную золотом, высокий султанский тюрбан — но султаном был лишь по титулу. Когда Мехмеду исполнилось двенадцать, его отец, Мурад, отрекся от престола и отправился вести жизнь в праздности, взвалив империю на плечи сына. Но правление того оказалось кратким. Он не завоевал доверия ни армии, ни народа, и двумя годами позже, когда христиане вновь отправили Крестовый поход против оттоманов, великий визирь Халиль призвал Мурада вернуться к власти. Теперь шестнадцатилетний Мехмед был султаном без трона.

— Вы выглядите великолепно, — шепнула на ухо Гульбехар.

Ее турецкий был с сильным акцентом.

— Когда люди вас увидят, подумают: вот настоящий султан. Вы — а не бессильный старик, сидящий во дворце, не способный даже повести свое войско.

Опасные слова, изменнические даже. Но Мехмед любимую не упрекнул. Ее голосом говорили его, Мехмеда, мысли. Возможно, теперь, когда сын привел воинов ислама к победе в битве с неверными, когда собственноручно убил одного из командиров войска христиан в бою, отец в конце концов уступит власть?

— Готовься — мой отец захочет осмотреть тебя, — сказал он ей. — Оденешься — выйди, позови Халиля и командиров.

Первым вошел Халиль, одетый в церемониальный халат из сверкающего серасера — тяжелой ткани из нитей белого шелка и золота — с узором из переплетающихся зубцов, вышитых алым шелком на рукавах. Стареющий визирь был высок и худ, длиннолиц, с тонкими губами, окаймленными полоской усов и коротенькой бородой. Его можно было назвать красивым, если бы не длинный уродливый шрам по всей правой стороне лица. Следом зашел Улу, верховный ага янычар, ростом в Халиля, но широкотелый, с толстыми, мускулистыми руками, бычьей шеей. Он, как все янычары, был чисто выбрит. За ними вошли вместе старшие командиры: Богаз-паша, горделивый начальник анатолийской конницы, и его заместитель Исхак-паша, пожилой, с поседелой шевелюрой и множеством шрамов на лице.

— Ваше высочество! — произнес Халиль, кланяясь низко.

— Мой повелитель! — сказали в унисон военачальники, опускаясь на колено.

Мехмед жестом приказал им встать.

— Халиль, все ли готово в Эдирне к моему прибытию?

— Ваше высочество, вести о славной победе опередили вас. Улицы будут запружены народом, — сообщил Халиль и улыбнулся хищно, по-волчьи, растянув тонкие губы и приоткрыв острые зубы за ними. — Золото уже раздали — толпа заликует.

— Людям не нужно платить за радость при встрече с победителем, — рявкнул Улу.

— Спокойней, Улу, — сказал Мехмед. — Халиль поступил, как я ему велел. И добавил, обращаясь к визирю: — Есть ли известия от моего отца?

— Нет, мой повелитель, но я уверен: он с нетерпением ждет, чтобы встретить вас подобающим образом.

— Несомненно, — заметил Мехмед и затем обратился к командирам: — Выезжаем немедленно. Я поеду первым, в одиночестве. Следом — моя охрана, за нею — командиры конницы, Халиль и слуги.

— Простите мою дерзость, ваша светлость, — заговорил Богаз-паша, и голос его звучал воистину смело. — Но разве не следует мне ехать рядом с вами? Не пристало командиру конницы пребывать вдали от наследника престола, рядом со слугами, как будто я и сам — его слуга.

— Наследник престола? — спросил Мехмед спокойно, хотя внутри уже закипал давний гнев, всегда остававшийся наготове. — Наверное, ты запамятовал: четыре года назад я был провозглашен султаном в мечети Эйюба. И я еще султан, хотя и правлю рядом с отцом.

— Султан может быть лишь один, — ответил Богаз-паша. — И он восседает в Эдирне.

— Да, конечно. Спасибо, что просветил меня, — сказал Мехмед холодно.

Богаз-паша поклонился, улыбаясь.

— Улу, отруби ему голову, — приказал Мехмед.

Богаз-паша рассмеялся, но, когда Улу обнажил клинок, улыбка сползла с лица. Он попятился, однако единственный выход загородил Улу. Бежать было некуда, и Богаз-паша взмолился:

— Как вы можете! Я сражался рядом с вашим отцом при Варне! Он назначил меня командиром анатолийской конницы! Он бы никогда такого не позволил!