ОСЕННИЙ ЛИС
Шрифт:
Наконец, бородач отсмеялся.
– Срезал ты меня, Жуга! – молвил он, утирая выступившие слезы. – Ох, срезал! Не о чем жалеть, значит? Да… И все равно – до чего же удивительная пора! Вот, послушай-ка…
Спят осины и березы.
Убаюканный морозом
Больше не журчит ручей.
Разноцветье облетело,
Только изредка на белом
След, и тот – не ясно, чей.
– Здорово, – одобрил Жуга. – Сам придумал?
– Ага… Ого, гляди-ка! – Вайда неожиданно остановился. – А вот и след… Что скажешь, а?
Жуга подошел ближе и нагнулся рассмотреть. Снял шляпу, взъерошил пятерней волосы на затылке.
– Ну, этот-то след, как раз, очень даже понятно, чей.
– Да я не об этом! – отмахнулся тот.
– Я понял, что не об этом… – кивнул Жуга.
Мела поземка, но свежий снег на обочине, еще белый и рыхлый, тронула легкой походкой чья-то маленькая босая нога.
– Нешто человек? – поразился Вайда.
– Да вроде бы… – несколько неуверенно согласился Жуга. – Ребенок, наверное, или девчонка… Других ты не видел следов?
– Нет… Что за притча! И охота же кому-то вот так – босиком по снегу!
Жуга выпрямился и огляделся окрест.
Белые, укрытые снегом поля были пусты – ни кустика, ни деревца, ни человека, ни зверя, лишь далеко впереди темнела опушка зимнего леса.
– Никого?
– Никого.
– Ну, дела…
Потоптавшись, оба переглянулись, пожали плечами и молча двинулись в дальнейший путь.
Смеркалось.
Ближе к ночи совершенно неожиданно потеплело. Небо затянула сизая облачная пелена. Большими пушистыми хлопьями повалил снег. Вскоре двое приятелей добрались до леса. Ветру сюда пути не было, снег падал чинно, степенно и мягко кружась. Побродив окрест, Жуга облюбовал небольшую поляну, Вайда выбор одобрил, и решили заночевать прямо здесь. В темноте расчистили место, из-под седой разлапистой ели надергали сушняка, и вскоре под котелком заплясал, зябко похрустывая дровами, робкий зимний костерок.
Вайда расположился поудобнее, стянул, покряхтывая, сапоги, и поставил их ближе к огню; посмотрел с неодобрением на свои сбитые, в мозолях, ноги и полез в сумку за провизией.
Жуга в свою очередь развязал мешок, повытаскивал каких-то засохших, узлом скукоженных кореньев. Вынул нож, искрошил в котелок два-три корешка, задумался на миг и добавил еще. Вода вскоре закипела, приобрела неприятный бурый цвет. Жуга размешал варево, ловко подцепил котелок и поставил его на снег. Помахал рукой, сморщился.
Вайда нерешительно покосился на остывающий взвар, понюхал и скривился:
– Это что… вот это – пить?
Жуга усмехнулся:
– Полощи.
– А-аа…
Рифмач придвинулся поближе, взял протянутую другом берестяную кружку, зачерпнул и подождал, пока не остыло. Попробовал, выплюнул. Еще раз и еще.
Жуга поворошил прутиком костер, глянул выжидательно.
– Все еще болит?
– Вроде, как потише…
– Зачерпни еще… да погоди ты – горячо…
– М-мм… Слушай, а ведь и впрямь – помогает!
– Ну, так… – понимающе усмехнулся тот.
В котелке убыло. Вайда потянулся было снова, да передумал и отложил кружку.
– На завтра решил оставить?
– Ага.
– А чай где заваривать? Выливай, ну его, к лешему…
Натаяли свежего снега, засыпали чаю. На расстеленном платке разложили хлеб, две-три луковицы, тугое кольцо копченой колбасы. Некоторое время молча жевали, прихлебывали, обжигаясь, прямо из котелка. Вайда, заметно повеселевший, ел вкусно, с охотой. Откинулся на одеяле.
– Ух, хорошо… Ну, спасибо тебе, друг Жуга, ох спасибо! Мне ведь, право слово, спасу от этого зуба не было. Знаешь, как крючило!
– Ну, так вырвал бы его – и дело с концом. Чего волынку-то тянуть?
– Вырвать – ишь ты! этак зубов не напасешься… Да и боязно.
– Ну и дурак, – Жуга вытянул из кучи хвороста веточку, поворошил угли. – Щеку раздует.
– Думаешь?
– Раздует, раздует… Драть надо. А у тебя сапоги горят.
Рифмач ахнул и спешно потянул из костра сапоги – подошвы уже залоснились черным. Дымно пахло горелой кожей. Вайда скривился – «Тьфу ты, черт!», сунул их в снег, вытащил и оглядел со всех сторон. Вздохнул. Жуга усмехнулся.
– Ладно, хоть просохли.
– И то правда.
Натянув сапоги, Вайда улегся на одеяле и потянул к себе небольшой округлый сверток синего бархата. Развернул.
Внутри оказалось что-то вроде бандуры, только поменьше, и с девятью струнами. Жуга несколько удивленно смотрел, как тот, любовно погладив ладонью пузатое деревянное донце, стал подстраивать тонкие жилы струн.
– Ты еще и поешь?
Вайда прищурился хитро.
– А то как же!
– Ну-ну… – Жуга с сомнением потер подбородок.
– Сомневаешься? – усмехнулся тот. Струна натянулась, зазвучала басовито. Вайда взялся за вторую. – Сам посуди – как петь с этаким-то зубом, да еще по морозу? Тут уж, брат, я тебе скажу, не до песен…
– А теперь?
– А теперь – совсем другое дело… Отчего ж не спеть? – Он смолк, задумчиво глядя в огонь. Нахмурился, бездумно перебирая струны.
– Про что петь будешь? – полюбопытствовал Жуга.
– А? – встрепенулся тот, – вот, про него…– Он кивнул на костер и снова помрачнел. – Есть одна старая песня, не очень, правда, старая. Начало у нее веселое, а вот конец… Впрочем, слушай.
Вайда тронул струны.
Полилась мелодия, и вроде бы даже не грустная, но какая-то не такая – словно Вайда боялся громко играть, словно кто-то прятался за деревом, подслушивая. Струны пели мягко, упругим чистым перебором, и Жуга как-то упустил миг, когда в музыку вплелись рифмованные строки:
Коль заблудился ты в лесу,
Глухая полночь на носу,
И волки сходят с гор,
Спокоен будь: не тратя слов
Насобирай побольше дров
И разведи костер.
Когда застанет дождь в пути,