Осина при дороге
Шрифт:
Парень стоял на завалинке и пытался просунуться в форточку головой, часто моргая от яркого комнатного света.
– Ты брось звонить, он один хрен не услышит, – заорал он Любе. – Он у Арсяпиной косы в засаде, ночных рыбаков пошел штопорить! Ты давай, выходи, не тяни резину!
– Уходи! Закрой форточку! – клацнув трубкой, Люба отскочила от подоконника. – Я ж сказала!..
– Не доводи до греха! – угрожающе прохрипела голова. – С рогатым фраером все одно ходить не дам!
Голова исчезла, по-над завалинкой протопали быстрые шаги, и снова затряслась дверь. Теперь он бил сапогами, бесновался, выкрикивая ругательства:
– Выходи, дура! Я с тебя… шахиню Соррею сделаю! Я тебе железные зубы вставлю по безналичному! Не туда смотришь!
Голубев стоял у зеленого лимона, стиснув челюсти, не зная решительно, что ему делать в этом дурацком положении.
– Может, все-таки открыть ему? Дверь вышибет..»
– А-а, вы токо это и можете! «Дверь вышибет!» – отмахнулась хозяйка и, отойдя к печке, вооружилась кочергой.
«Вот, пожалуйста! Типичный случай из тех, что проходят под рубрикой «Не проходите мимо!». А что, в самом деле, можно тут сделать? Отпереть и схватиться с пьяным врукопашную или как? Милиция, как всегда, занята другими, более важными мероприятиями, и ты – один, лицом к лицу с негодяем… Но надо же что-то делать?»
Крючок жалобно звякал в петле.
– Откроем? – оглянулся Голубев в сторону кочерги,
– Да у него-то теперь либо нож, либо палка в руках… – предупредила Люба. Она стояла совсем близко, Голубев увидел ее расширенные зрачки.
– Открой, Любка, хуже будет! – бесновался Гений и бил сапогами в гукающую дверь. – Я с тебя… Я до тебя до-бе-русь!
«У него теперь либо нож, либо палка в руках…» Голубев почувствовал неприятный холодок под сердцем, машинально вытер лоб рукой и, шагнув к порогу, выбил из петли крюк. Сам распахнул дверь и, не выпуская скобы на вытянутую руку, подался к притолоке. Окинув глазами длинную, колыхнувшуюся перед ним тушу, сказал неожиданно спокойным и твердым голосом:
– Проходите. Пожалуйста. За мной.
Парень перевалился через порог и сделал два шага к той низенькой двери, где скрывалась теперь девушка. Но Голубев мягко и даже заботливо придержал его за локоть, повернул чуть правее, на кухню.
– Нет, нет. Вот сюда. Прошу.
Сам опередил Гения, присел к столу, только что убранному хозяйкой, и положил перед собой толстый журналистский блокнот. Деловито и медленно отвинчивал колпачок авторучки, поглядывая на длинную, жердеобразную фигуру, на нелепую челку, спускающуюся до бровей, и – прямо в ошалевшие глаза.
– Садитесь, пожалуйста. Вот так, ближе… – склонился и выдвинул навстречу ему табуретку. И даже улыбнулся с многообещающим дружелюбием. – Как фамилия?
Реакция была та самая, на которую Голубев и рассчитывал. Парень вылупил глаза и на миг потерял ту бесшабашную инерцию, с которой действовал у запертой двери. Теперь дверь перед ним распахнулась, но его как бы швырнуло назад, к истокам, и он искал сейчас то ли равновесия, то ли новой преграды для приложения бунтующих сил. Покачивался, тупо глядя на подвернувшегося неизвестно откуда плечистого мужика.
– Ты чо, ты чо! Я не к тебе! Ты не встревай, а то как…
«Главное, не создавать ему никаких видимых преград… Все эти трудности для него – точки опоры…»
– Фамилия? – повторил Голубев мирный вопрос.
– Бро-ось трепа-а-аться! Понаедут сюда, и каждый – начальство! Видал я!..
– Надеин его фамилия. Гентий Кузьмич, – подсказала хозяйка от порога, не выпуская из рук длинной кочерги.
– А ты молчи! Пройди-свет! Мало тебя… – зыркнул Гений в сторону.
– Значит, Надеин? Так и запишем, – сказал Голубев с невозмутимым равнодушием и сделал пометку в блокноте. Его и рассмешила, и несколько укрепила эта допотопная кочерга. – Когда освободился?
– Да ты чо, в натуре! На испуг, что ли, хошь взять? Ты кто, опер, что ли? – глаза вроде бы протрезвели и заметались.
Голубев пошарил пальцами в нагрудном кармашке и не достал, а только выдвинул чуть-чуть и показал Гению краешек журналистской книжечки. Удостоверение в красной обложке действовало безошибочно.
– Прошу отвечать на вопросы и не оскорблять свидетелей, а то, кроме двести шестой, и другую статью можете схлопотать. Вот так, Гений Кузьмич.
– А плевал я!
Гений попробовал встать, но тут же почему-то передумал, опасливо глянул на верхний карман Голубева. Сказал уже с заметным спокойствием:
– Дело тут не твое. Протокола не составишь!
– Почему же? Налицо двести шестая, часть первая. Пока! – Голубев вдумчиво и обещающе посмотрел в мутные глаза, поднял палец. – Пока! А дальше посмотрим. Может и вторая часть образоваться… Освободился-то, надо полагать, условно-досрочно? Старый срок тоже еще мельтешит за плечами? Или – как?
– По звонку! – отмахнулся Гений.
– Жалко… Значит, не снизошло начальство, не оценило. Та-ак… Теперь сообщите род занятий.
– Да я… Я ж токо приехал!
– Он собак гоняет, – снова подсказала от порога тетя Груня и пристукнула кочергой об пол. На Голубева она посматривала теперь с явным расположением. Прямо на удивление как хорошо вышло: и драки не было, и вот все вроде уже к концу подходит. Так-то оно бы еще ничего…
– А ты молчи! Р-рыло сверну! – озлился Гений. Но так уже, ради престижа, без особого накала.
– Еще раз предупреждаю, – сказал Голубев. – И прошу отвечать на вопросы. Я с вами не шутки шучу, Надеин.
– К черту! Собрались тут, гады! Рыбак рыбака… – Гений вскочил с табуретки, попятился к дверям. Но у порога, рядом с хозяйкой, стояла Люба, скрестив на груди полные руки, выпятив нижнюю губу. На щеках пылали запекшиеся розовые круги, словно две вишни кто раздавил. В глазах тихо угасала зеленая ненависть.
– Посиди, посиди, Геня… – мягко сказала она, вытягивая до невозможности слова. – Посиди, потолкуй с человеком. Куда спешишь-то? А то ты ведь и завтра придешь с пьяными глазами двери ломать…
– Завтра ему уже не придется, – сказал Голубев.
Гений сел. Что-то обдумывал, хлопая глазами.
– Ну? Так как же? – спросил Голубев.
Вопрос был риторический и потому сбивал с толку.
– Чего?
– Как дальше будет?
– Опохмелимся, потом решим, – как нельзя трезво сказал Гений.