Осколки
Шрифт:
– А теперь ступай, у меня много дел. Обещаю, завтра я найду для тебя время.
Он погладил ее по щеке – той самой, на которой расцвел темный след необузданной магии. Без него девочка становилась похожей на обычного ребенка. Возможно, именно поэтому Тильда постоянно пыталась замаскировать пятно толстым слоем белил?
– Правда-правда? – совсем по-детски воодушевилась Берта и порывисто его обняла, заглядывая в лицо, и ее темные глаза блеснули надеждой. Сверр кивнул, прощая дочери этот совершенно недостойный леди порыв.
– Клянусь.
С каждым разом ложь все больше горчила на языке. Но кто знает, быть может, если выйдет быстро закончить с накопителем, удастся немного поспать и к вечеру выделить пару часов для прогулки к источнику. И немного сил на манипуляцию с потоками. А после позволить себе небольшую конную прогулку к морю. Для маленькой девочки Берта уже довольно прилично сидела в седле и управляла лошадью. Животные ее любили. В отличие от людей, которые так и не смогли простить девочке череду необъяснимых смертей.
Его дочь была изгоем, таким же, каким был он сам в детстве. Но Сверр отлично знал, что даже изгои способны подняться очень высоко. И заставить недругов покориться. Он сам прошел этот путь и покажет его Берте.
После. Когда закончит с делом.
Осколок на столе с ним соглашался. Он приковывал взгляд, манил заключенной в него силой, сулил исполнение желаний, даже тех, в которых Сверр не признавался сам себе. Сверр с детства уяснил, что истинные желания имеют очень мало общего с долгом, а порой и действуют ему вопреки. Потому привык от желаний отказываться. Однако… Сорок шестой осколок. И торжество, поднимающееся откуда-то из глубин души Сверра.
Теперь ему есть, чем заплатить за единственную малость, в которой много лет назад ему было отказано. Только вот сейчас он попросит не малость – он выторгует все. И возьмет то, что причитается ему по праву.
На лице против воли расцвела кривая усмешка, в которой злорадства было немного больше, чем предвкушения. Дождавшись, когда шаги Берты стихнут, а дверь лаборатории закроется, Сверр полоснул лезвием по испещренному шрамами запястью, и несколько густых капель крови упало на древний артефакт.
Осколок принял кровь с благодарностью. Изголодавшийся, он поглощал что ее, что силу, которой Сверр щедро делился. Силы у него всегда было достаточно – в детстве духи обделили его семьей, но магии плеснули с избытком. Магии хватило, чтобы получить титул и фамильный замок, а также напитать источник и удержать род от падения, неминуемо грозившего Мореллам после смерти законного наследника.
Сила осколка послушно откликнулась, потянулась к тому, кто сможет обуздать темную магию и слепить из частей то единое, что много лет назад было расколото на части.
Грани накопителя затрещали, впуская в себя древнюю силу. На секунду Сверру показалось, что стенки не выдержат, контур треснет, и ему не удастся удержать стихию, но сила, которую Сверр уже считал живым существом, подчинилась, ослабляя поток, послушно вливаясь в накопитель тонкой струйкой. Она будто знала, что именно Сверр скоро выпустит ее в мир.
Он облегченно выдохнул, усиливая контроль, одновременно питая контур и делясь магией с осколком. Закон жизни: чтобы получить что-то значимое, нужно что-то значимое отдать. Сверру было не жалко, он давно уже полностью посвятил себя делу, отдаляясь от рода и семьи.
Кровь текла. Пламя свечи покачивалось. Обломок артефакта накалился, обжигая пальцы.
До утра он закончит. А дальше… Дальше у него есть план.
Сила осколка лизнула пальцы, подбадривая.
Сверр не заметил, как с верхней ступени лестницы за ним наблюдали. Девочка сидела тихо как мышь, на ее бледной щеке цвел отголосок ритуала, а темные глаза блестели предвкушением. Ее кровь стекала с узкого запястья и впитывалась в камень ступеней, откликаясь на зов чего-то старого, такого же древнего, как мир.
Берта завороженно вздохнула. Она видела то, что отцу было неподвластно. Она всегда видела это. Знала.
Скоро все случится. Скоро все будет так, как должно.
Берта усмехнулась и слизала кровь с запястья. На вкус она была сладкой, как мед.
Ульрик
Попрошаек Ульрик ненавидел с детства.
С того самого дня, когда его обедневшая семья, лишившаяся источника и, следовательно, расположения его величества Риберта Пятого, прозванного в народе Свирепой Головой, вынуждена была бежать из собственных владений за границы королевства.
Ульрику было семь, но тот день он запомнил хорошо. Подъем среди ночи, суетливые и спешные сборы, поджатые губы матери, но самое обидное – разочарование в глазах отца. Ведь все беды свалились на голову лорда Виларда именно из-за него – Ульрика. Вопреки ожиданиям, в достаточно крепком и сильном мальчике сила так и не проснулась, а источник, не получивший необходимой подпитки, уснул.
Он помнил витиеватые ходы подземелья, ухабистую дорогу, на которой повозку мотало из стороны в сторону, а самого Ульрика метало по повозке, больно прикладывая то об одну, то о другую стенку. Распахнутые от страха глаза сестер. Давно вошедшая в брачный возраст Морена со злостью косилась в сторону Ульрика, и взгляд ее обвинял. Помолвка с Винсентом, третьим сыном лорда Лингри, на которую долгие годы уповал отец, конечно же, расстроилась. Кому сдалась перезрелая дочь опального лорда? Впрочем, лорд – громко сказано. Волею его милости Вилард был лишен и титула, и фамильного замка. Замок и земли в конечном итоге достались тому самому Лингри и перешли во владение его дочери-переростку с новоиспеченным мужем. Лорд и леди Элас. У них родилось четверо детей, а старший сын их оживил источник – все же кровь Лингри оказалась сильнее его, Ульрика, крови…
И ему теперь приходилось прозябать в грязном портовом городке на южной границе, наводненном рыбаками и шлюхами.
В Вааларе было шумно, суетливо, воняло рыбой и нечистотами. А еще тут каждый так и норовил обобрать ближнего своего, и хорошо еще, если отобрать пытались лишь кошелек. Жизнь здесь ценили намного меньше золота.
– Дяденька, купи хлебушка, – заискивающе заныл малолетний попрошайка, заглядывая Ульрику в глаза. Его русые волосы топорщились вокруг миловидного, но грязного лица, и, будь Ульрик моложе и наивнее, наверняка купился бы на проникновенный взгляд ясно-серых глаз. Однако Ульрик жил здесь уже пятнадцать лет и знал, чем чревато сочувствие к детям улиц.