Оставь ее людям

Александр ПЛОНСКИЙ

Оставь ее людям

Этот рассказ не был бы написан, если бы не постигшее меня горе. 7 августа мой сын и тезка Александр Плонский погиб при восхождении на высочайшую вершину Памира, по горькой иронии названную "Пик коммунизма".

Покорить эту вершину было его давней мечтой. И, почувствовав недомогание, он скрыл его от товарищей. А во время ночлега, где-то посередине подъема, умер. Как выяснилось потом,- от ураганного (на высоте!) воспаления легких...

Лежа бок о бок с друзьями в тесной палатке, он не потревожил их предсмертным стоном.

Кому-то такая смерть покажется нелепой, лишенной, смысла. Но я вижу в ней героическое начало. Он выбрал цель на пределе своих жизненных сил - и не отступил до конца, не предал своей мечты.

Похоронили его спустя 11 дней рядом с могилой моей матери.

А. ПЛОНСКИЙ.

Вольная Кубань, No 188 (21200), 11 сентября 1991 г.

ОТ ОТДЕЛА КУЛЬТУРЫ И ДУХОВНОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ. 6 июля с. г. мы напечатали фантастический рассказ А. Ф. Плонского "Пепел Клааса"... Рассказали и о нем самом - ученом, авторе многих книг, профессоре кафедры радионавигационных приборов и систем Новороссийского высшего инженерного морского училища. Гуманистический пафос рассказа был настолько мощен, что интонации его, честная и чистая авторская позиция и сегодня не изгладились в воображении...

Рассказ "Оставь ее людям", только что полученный от Вас, мы публикуем, дорогой Александр Филиппович, без единого дня проволочек. Примите соболезнования от коллектива редакции "Вольной Кубани" и читателей...

Юрий МАКАРЕНКО.

ВОКРУГ ПРОСТИРАЛОСЬ мироздание. И не только вовне, но и в самом Олеге: он ощущал себя его частью. Пусть не частью - крошечной частицей, без которой, однако, целое перестает быть целым.

Он воспринимал происходящее не столько зрением и слухом, сколько всем своим существом: стертыми в кровь, опухшими, потерявшими чувствительность кончиками пальцев, резью в иссушаемых разреженным воздухом легких, недостижимой прежде свободой мышления, как будто мозг, напрягшись, вырвался из ненавистной черепной коробки, куда был насильственно заключен, точно узник в одиночную камеру, и теперь особенно остро, настойчиво, неутомимо осмысливал то иррациональное, что невозможно выразить ни словами, ни красками, а разве лишь звуками органа, хоралом, в котором осознание конца порождает не тупую покорность судьбе, не безвольное ожидание неизбежного, а бунт, гневный протест, высвобождение интеллектуальной мощи, взрыв возвышенных чувств, способных хотя бы на миг объять самое черствое сердце.

Олег процарапывал ногтями фирн, сверкавший в отчужденном свете Луны и звезд неожиданно живой, переливающийся чистейшими многоцветными блестками россыпью драгоценных кристалликов. Пальцы, впиваясь в эту неподатливую, обжигающую холодом скорлупу оледеневшего снега, выламывали из нее куски, которые, кувыркаясь, летели вниз, сопровождаемые облачком мелких осколков и снежной крупы. По образовавшемуся подобию ступеней, грозящих надломиться и вместе с ним рухнуть в бездну, он полз вверх...

За ним тянулась неровная цепочка следов, словно пунктирная борозда, какую оставляет после себя изнемогающее от раны животное.

Он отстраненно смотрел на свои казавшиеся чужими руки, уже утратившие сходство с обыкновенными человеческими руками, а скорее похожие на ороговевшие клешни. И это было бы точное сравнение, если бы не покрывавшие их капли крови - совсем свежие, тоже сверкающие, как самоцветы, и успевшие засохнуть, сделаться плоскими и бурыми.

Руки непрестанно двигались, словно их при-водил в действие механизм, запрограммированный раз и навсегда, и остановить его никто не в силах, как невозможно обратить вспять однажды сорвавшуюся лавину,

На самом же деле все, что происходило с ним, подчинялось его воле. А воля, в свою очередь, была подвластна выстраданной за годы мечте, которая, если принять как должное законы природы, не имела ни малейшего шанса на осуществление.

Лишь в редкие, самые тяжелые для него дни Олег поддавался отчаянию и бывал близок к тому, чтобы сдаться, изменить своей мечте: родные, даже самый близкий, любимый и любящий человек - мать, не разделяли ее, считали идеей-фикс, от которой он должен отказаться раз и навсегда, чем скорее, тем лучше, потому что, говорили они, невыносимо видеть, как он истязает себя (и их, - сознавал Олег).

Но, к счастью, в кругу его друзей были и такие, кто упорно, вопреки рассудку, твердил: мечта рано или поздно исполнится, надо лишь не терять надежды...

Оттого Олег не испытывал обреченности ни тогда, в томительной череде дней и ночей, ни теперь, в свой беспредельно трудный и беспредельно счастливый звездный час.

Да, это необычайное, бросающее безумный вызов непререкаемым правилам ночное восхождение на высочайший пик Памира, в одиноч- ку, без альпинистского снаряжения и обязательной связки с товарищем, который не даст погибнуть или погибнет вместе, было его звездным часом, венчавшим недолгую жизнь доступной лишь ему одному вершиной...

А началось оно, попирающее пресловутый здравый смысл восхождение, еще в детстве, когда он, никогда и ни с кем не дравшийся, никого не обижавший, но отчаянный, своевольный и на редкость упрямый мальчишка, тайком забрался на полуразрушенную еще в войну, да так и не восстановленную кирху и... сорвался с ее прогнившего шпиля.

И навсегда остались с ним пережитый ужас падения, странным образом сочетавшийся с эйфорическим восторгом, провал в небытие после удара о землю, но главное - то, что он успел рассмотреть с кирхи: уступчатые крыши домов до горизонта, окутанного дымами, а над ними небо, не такое, каким оно видится с земли, - емкое, беспредельное, вечное...

Крутой, почти отвесный склон сменился совсем уже отвесной голой скалой. Теперь пальцы Олега впивались в трещины, крошили неподатливый камень, словно мягкая плоть и хрупкие кости обратились закаленной сталью. Это не удивляло его: никогда прежде не бывший фаталистом, сегодня он был уверен в удаче, как если бы уже пережил ее и, вернувшись из будущего, лишь повторял заведомо свершившееся.

А небо светлело, луна таяла в нем. Звезды отступали в глубь мироздания, маня за собой его частицу - Олега, признавая свое родство с ним, подчеркивая равенство.

И пик был уже близок. Одновременно на него поднималось Солнце, спеша и не смея опередить.

Они так и ступили на вершину вместе - Олег и Солнце.

А следом (он явственно видел их) взошли друзья, те, кто не дал погибнуть мечте, - высокий, рассудительный, немного нескладный Саньчик, похожий на Олега характером, как могут быть похожи только братья-близнецы, и смуглый, словно навсегда опаленный горным солнцем, коренастый, неразговорчивый Юран, и задиристый меднобо-родый Джон, или попросту Женька...