Чтение онлайн

После завтрака я позвонила родителям Рафаэля и извинилась, что не звонила раньше. Я объяснила, что из Парижа приехали наши друзья, и нам с Рафаэлем пришлось повсюду сопровождать их. Трина, как обычно, жаловалась на свою мигрень: «Второй день глаз не смыкаю. В висках будто буровые машины стучат… Аспирин не помогает нисколько…» Я спросила о Лауреано, и она сказала, что он чувствует себя хорошо: «У него железное здоровье. Он всю свою жизнь только и делал, что следил за ним. В отличие от меня несчастья его совсем не трогают. Он всегда спит спокойно… Знает, что всех нас переживет». Только через полчаса мне удалось повесить трубку, однако не раньше, чем я пообещала приехать к ним завтра с детьми.

Машина Энрике ждала за углом, и я села рядом.

– Куда бы нам поехать?

– Куда хочешь.

– В любое прохладное место, – сказал Энрике. – Этот проклятый ветер…

Мы остановились у павильона в парке, и Энрике попросил «Куба-Либре» [25] и можжевеловую водку.

– А сеньоре?

– То же самое. И побольше льда.

До ярмарки оставалось всего две недели, и на площади уже устанавливали карусели, тиры и аттракционы. Вокруг нас сидели спешившие на корриду люди, хотя до начала оставалось еще больше часа.

– Кто сегодня объявлен в афише? – поинтересовалась я.

– Маноло Сегура, Диего Пуэрта и Грегорио Санчес.

– Диего Пуэрта великолепен.

– В Севилье я видел Монденьо, и он мне очень понравился.

– Я бы отдала все на свете, лишь бы посмотреть праздничную корриду. Будет «Ловкач» Луис Мигель Ордоньес.

– А ты разве уже уедешь?

– Не знаю. Я же говорю тебе, что все зависит от назначения Рафаэля.

– Я думал, что за последнее время у него возникли некоторые осложнения.

– Ему хотели дать подножку, но он вроде сумел их обойти.

– В министерстве мне сказали, что это Лукас постарался.

– Вероятно, Хавиер просил Рафаэля приехать в Мадрид реабилитироваться. У него ведь еще сохранились кое-какие связи.

Мы говорили, словно чужие, и, когда официант принес коктейль, я выпила и предложила возвращаться домой. Энрике осушил свой бокал и подозвал официанта.

– Сколько?

– Двадцать две песеты, сеньор.

Энрике сунул ему бумажку в пять дуро, и мы сели в машину. Регулировщик заставил нас свернуть на улицу Гильена Сотело, и на окраине города мы остановились у дежурной аптеки, где Энрике купил «алка-соду».

– Давно голова так не болела.

– Притормози, если увидишь бар.

– Э, можно потерпеть.

– Нет, – сказала я. – Тебе сразу станет легче.

В Перчеле мы, словно больные, остановились попить минеральной воды. Энрике растворил в стакане несколько таблеток.

– А ты?

– Дай одну.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

– Я совершенно одурел.

– Вернешься в Чурриану, сразу ложись в постель. Тебе надо немного отдохнуть.

Я машинально взяла его за руку, и он поцеловал мои пальцы, рассеянно глядя на улицу.

– Давай я поведу машину.

– Не надо. Сколько я вам должен?

– Шесть песет, – ответила хозяйка.

– Ты не хочешь выпить кофе?

– Я хочу остаться один.

Когда я вернулась домой, пробило половину шестого. Калитка была приотворена, и я вошла в сад без звонка. Я думала, что Рафаэль еще не вернулся, но нашла его в зале, он слушал пластинку Лионеля Гэмптона.

– Привет, – сказала я, едва не умирая от усталости. Мне хотелось как можно скорее пойти спать. – Где ты оставил машину?

Рафаэль поднял мембрану. Он был бледен, глаза ввалились, и взгляд, который он бросил на меня из-под очков, был какой-то отсутствующий.

– В ремонтной мастерской.

– Что с ней?

– Ничего особенного. Стукнулся слегка, и крыло смялось к чертям.

– Когда же это?

– Вчера ночью.

– О господи. Ты был пьян?

– Совсем нет. Дерево виновато.

– Ты ведь обещал мне, что когда выпьешь…

– Ничего я тебе не обещал… – Рафаэль закурил сигарету и выпустил кольцо дыма. – И потом тебе-то какое дело?

Я сказала, что мне это небезразлично, но он сделал вид, что не слышит.

– Если тебе так жаль машины, я возьму напрокат другую.

– Дело не в этом. Я знаю, что жизнь, которую мы ведем, не из приятных, и все же не совсем понимаю, почему ты так опускаешься. С каждым днем становишься все разболтаннее и плывешь по течению…

– Великолепно. Значит, и ты это заметила?

– Это и слепому видно, Рафаэль… Неужели ты не можешь сделать над собой усилие?

– Усилие? Какое еще усилие? Который год я только этим и занимаюсь…

– Как хочешь. Но нелепо же так распускаться.

– На днях я предлагал тебе начать все сначала.

– Я не о том, Рафаэль. Вполне достаточно сохранить то, что осталось…

– То, что осталось? – Рафаэль скривился и, оглядевшись вокруг, вдруг понизил голос: – А если ничего не осталось…

Наступило долгое молчание, во время которого мы слушали крики детей в саду. По-прежнему не двигаясь, он почти шепотом добавил:

– Я гибну, Клаудия, и мне некому рассказать об этом. Гибну окончательно. Я говорю это серьезно, Клаудия.

Оставив Рафаэля в зале – я уже давно отказалась помогать ему, – я скрылась в своей спальне. Страшнее всего было поддаться рефлексам прошлого и еще раз запутаться в лабиринте слез и сострадания.

Раздевшись, я приняла двойную дозу снотворного и легла, не закрывая окна. Казалось, я никогда еще так не уставала. Сон кружил вокруг меня все настойчивее, и я отдалась ласке этого кружения.