Чтение онлайн

Коктейль этот мы изобрели на пару в апреле 1989 года, когда Пол, прибыв из своей первой зарубежной командировки, привез с собой в пустую страну все необходимое. Рецептуру коктейля из воздуха того времени выловил я, но название «Мой», а главное, принцип составления придумал Пол. Он утверждает, что «Мой» индивидуален, как радужная оболочка глаза, и, вероятнее всего, прав, поскольку для того, чтобы отмерить ингредиенты, используются пальцы левой руки, обхватывающей стакан (лучше всего китайский hand made из «Икеи»).

«Господь создал пальцы разной толщины, — вещал Пол в тот самый первый раз, — и в этом заложен глубокий смысл. Наливая жидкость в стакан на толщину пальца, мы выражаем собственное Я лучше, чем словами и поступками». В соответствии с этим новооткрытым божественным принципом в коктейль «Мой» входят: джин «Beefeater», налитый на дно бокала на толщину мизинца того, для кого коктейль готовится; вермут «Martini dry», на толщину безымянного и среднего пальцев, и тоник «Schweppes», на толщину указательного. Таким образом, в стакане, плотно обхваченном кистью руки, должна находиться жидкость (смешать, не взбалтывать), доходящая ровно до уровня указательного пальца. Черная оливка и зеленая маслина, брошенные на дно стакана, символизируют, по словам Пола, гармонию внешнего пространства. Лед не полагается, незачем портить хорошие продукты. Соломинка, по нашему общему мнению, убивает вкус коктейля, который я предлагал назвать «Эгоист», но журналистский опыт Пола, вкупе с его напором и пятью порциями новоизобретенного коктейля, принятыми подряд, убедили меня в том, что название «Мой» точно выражает идею, заложенную в напитке.

Пары глотков оказалось достаточно, чтобы побудить нас к дальнейшим действиям. На кухне Пол откопал большую эмалированную миску и приготовил водяную баню с температурой 39 градусов, чуть не спалив мой ртутный термометр. После чего, довольный, перелил первую порцию сакэ в токкури. Критически осмысляя его действия, я решил, что правильнее нагревать токкури заранее, но говорить под руку не стал.

А вот перед микроволновкой мы вступили в полемику по вопросу, имевшему принципиальное значение: греть ли еду в пластиковых стаканах, в которых она продается, или выложить ее на тарелки? Моя аргументация строилась на четкой логике и строго научной методологии. Во-первых, стаканы придают бессмысленному набору чуждых русскому брюху продуктов универсальную и строго упорядоченную форму цилиндра, что позволит согласовать явно несогласуемое. Во-вторых, в одной микроволновке за один присест разогревается четыре стакана с едой, а это значит, что вместо бессмысленной беготни между кухней и комнатой с тарелками в руках мы все унесем за один раз и предадимся радостям плоти. В-третьих, тарелки утром Пол мыть не будет, эта часть забав достанется мне.

Аргументация Пола была смехотворна: дескать, жир, используемый при приготовлении, скопился на дне стакана и там же останется, пока не съешь явно пересушенный верхний слой. «Начинаешь есть с сомнением, заканчиваешь с неудовольствием» (Пол). В результате открытого голосования победил Обезьяна, причем, к моему несказанному удивлению, его точку зрения поддержало большинство с перевесом в два голоса. Каков народ, таково голосование, сказал Пол. Черта с два, не важно, как голосуют, важно, как считают, сказал я и полез доставать тарелки.

Зато выбор музыки остался за мной. Для начала «Solid Sender». На смену — «Harmonica Blues».

В первой четверти XIX века в парижских салонах строго соблюдался трехчастный порядок ведения беседы: политика, литература, театр. Наши с Полом застольные разговоры упорядочены не менее строго, хотя набор тем не такой разнообразный. За коктейлем Пол во всех подробностях излагает, что случилось с ним, городом и миром в последние дня три. Я обычно издаю поощряющий набор звуков. За столом он пускается в воспоминания или выдает на пробу очередную теорию жизни собственного засола.

В этот раз Пол поведал новость всех завтрашних «желтых» газет. Оказывается, за лето в подъездах и собственных квартирах были избиты и вдобавок ограблены несколько профессоров. Живут они в разных концах Москвы, работают в вузах, академических институтах, один в музее. Некоторые знакомы, другие никого из ограбленных не знают. Пять человек только что вернулись из научных командировок на Запад, трое вообще никуда из страны не выезжали.

— Но зацепки есть, — доверительно сообщил Пол после первой фарфоровой чашечки саке. — Заметьте, все подвергнувшиеся нападению — гуманитарии: историки, филологи, один философ-культуролог.

— Структуральных лингвистов нет?

— Нет. Но! Вилка есть в этом доме или так и придется рисинкой закусывать?

Я дал ему вилку.

— Но! Как японцы тостуют?

— «Компай», то есть «до дна».

— Компай!

— Но?

— А как тут не до дна?

— НО?!

— Все ограбленные были коллекционерами!

Насладившись эффектом, Пол с видимым сожалением добавил:

— Правда, коллекционерами книжными, библиофилами то есть.

Я бросил в него свои палочки.

Семь чашечек спустя разговор повернул в должное русло. Пол начал пересказывать нашу с ним беседу, содержание которой я забыл лет двадцать пять назад. Дело, помнится (Полу, конечно, не мне), было в Крюкове, на даче у нашего одноклассника, в 1978 году. Мы что-то отмечали — не то окончание школы, не то поступление в институты. По сути же была громкая пьянка, замешенная на юношеской сексуальной неудовлетворенности, с крупинкой романтической любви. Или наоборот, не помню.

Разговор состоялся после танцев, но до того, как у кого-то первого вдруг возникла настоятельная необходимость выйти в сад, проклиная тогдашнюю моду на коктейль «Международный», то есть смесь коньяка, ликера и шампанского. Пол, всегда любивший выступать в роли провокатора, отстаивал ту точку зрения, что человеку дается две попытки жизни. Первая — черновая, вторая — набело. Я тогда ее высмеял, заявив, что при отсутствии четких критериев установить, является данная жизнь первой попыткой или второй, невозможно. И вот теперь Пол в подробностях воспроизвел свою аргументацию четвертьвековой давности, добавив кое-что новое.

— Я утверждаю… — Вилка, вертикально зажатая в кулаке Пола, напоминала жезл. — Я утверждаю, — повторил Пол, — что по прошествии тридцати лет можно в качестве критерия выбрать следующий: соотношение заявленной жизненной программы с результатами.

— Что считать заявленной жизненной программой? В третьем классе я хотел быть танкистом.

— В третьем классе жизнь воспринимается как комикс. Или мультик. Я говорю о той программе, которая так или иначе начинает воплощаться с окончанием средней школы. Или раньше, если человек способен принимать осознанные решения, влияющие на последующую жизнь в предложенных обстоятельствах.

— Предложенными обстоятельствами может быть война, теракт или случайная встреча с компанией пятнадцатилетних придурков.

— Немедленная гибель в этих условиях — скорее всего свидетельство чернового варианта, если к этому времени жизненная программа не была уже выполнена.

— Все это умозрительные построения, они ничего не доказывают.

— Так я и говорю, двадцать пять — тридцать лет действий, не важно, последовательных или наоборот, противоречивых метаний из стороны в сторону уже совершенно точно указывают на то, какую жизнь человек проживает. Смотри: в том нашем разговоре участвовали пять юношей и три девушки. Нас двоих пока оставим. А вот остальные…