Чтение онлайн

Я пулей вылетел в туалет. Не знаю, чем меня рвало, ведь последние сутки желудок был почти пуст. Когда рвота прекратилась, я опустился на колени возле унитаза. Меня трясло, я обливался потом и поминутно засыпал, теряя равновесие. Мелатонин приказывал спать, но я не был уверен, что проблевался. При своей мнительности я бы немедленно проконсультировался с фармаблоком, получил бы точный диагноз и оптимальные рекомендации. Мне представилось, как я засыпаю и захлебываюсь рвотой насмерть. Сорвать мелатониновый пластырь? Однако символический возврат к природным циркадным ритмам скажется не раньше чем через несколько часов – и до конца конференции я останусь в лучшем случае зомби.

Я сунул два пальца в рот (без всякого результата) и проковылял в постель.

Нед Ландерс продвинулся дальше, чем любой гендерный мигрант, любой анархист, любой добровольный аутист. «Человек не остров», – сказал Джон Донн? Посмотрите на меня! Но ему и этого показалось мало. Он по-прежнему чувствовал, что его теснят, толкают локтями. Он решил не ограничиваться новым биологическим царством, непреодолимым генетическим проливом между собой и другими людьми, а вольготно расположиться на целой планете.

И ведь почти добился своего. Вот что дало ему «видовое самосознание»: точное молекулярное определение Ч-слова… через которое он смог переступить, прежде чем обратить его против оставшихся.

Vive la technoliberation! Почему не миллионы Недов Ландерсов? Почему бы каждому чокнутому солипсисту, каждому самозваному этническому вожаку не обрести подобную власть? Рай для себя и своего клана – и апокалипсис для всех остальных.

Вот он, плод совершенного познания.

Что кривишься, вкус не нравится?

Я обхватил живот и прижал колени к подбородку. Тошнота не прошла, хотя немного и отпустила. Комната вращалась, руки-ноги немели, хотелось скорее отрубиться.

А копни я глубже, проделай работу как надо, я бы первый его разоблачил, остановил…

Джина погладила мне щеку, поцеловала нежно. Мы были в манчестерской лаборатории. Я – голый, она – одетая.

Она сказала:

– Полезай в сканер. Ради меня, а? Я хочу, чтобы мы стали ближе, много ближе, Эндрю. Значит, мне надо видеть, что творится в твоем мозгу.

Я полез было, потом испугался того, что Джина может узнать.

Она снова поцеловала меня:

– Не спорь. Если любишь меня, то заткнись и делай что говорят.

Она придавила мне плечи и закрыла дверцу. Я видел свое тело со стороны. Сканер был не просто сканер – он прошивал меня ультрафиолетовыми лазерными лучами. Я не чувствовал боли, но лучи безжалостно срывали слой за слоем живые ткани. Сперва кожу, затем мясо, потом тайны остались вокруг меня в трепетной алой дымке, потом дымка начала расходиться…

Мне приснилось, что я проснулся с криком.

В семь тридцать я интервьюировал Генри Буццо в одном из конференц-залов гостиницы. Он был обаятелен и красноречив, прирожденный актер, только никак не хотел говорить про Вайолет Мосалу, а все рвался рассказывать истории про великих покойников. «Разумеется, Стив Вайнберг [11] пытался доказать, что я ошибаюсь насчет гравитино, но я быстро вывел его на чистую воду…» Только ЗРИнет в разное время показала три полнометражных документальных фильма о Генри Буццо, но, видимо, он назвал еще не все имена и торопился выкрикнуть их в камеру, пока жив.

Я был настроен не благодушно – три часа сна после ночного звонка освежили как удар по батике. Я изображал восторг и вполсилы пытался перевести интервью в то русло, откуда потом удастся выловить что-нибудь полезное.

– Какое место в истории займет, по-вашему, создатель ТВ? Не будет ли это высшим выражением научного бессмертия?

Буццо вдруг начал противоречить самому себе:

– Нет никакого научного бессмертия. Даже для самых великих. Ньютон и Эйнштейн знамениты – но надолго ли? Шекспир, вероятно, переживет обоих. Может быть, даже Гитлер.

Мне не хватило духу обидеть старичка и сообщить, что эти имена давно не на слуху.

Я сказал:

– Теории Ньютона и Эйнштейна растворились в более общих. Вы уже высекли свое имя на промежуточной ТВ, но все создатели СОТП говорили в свое время, что это лишь ступень. Считаете ли вы, что новая ТВ станет окончательной?

Я не ожидал, что Буццо задумается. Он помолчал, потом ответил неуверенно:

– Может быть. Да, может. Я способен вообразить вселенную, в которую невозможно проникнуть глубже, в которой дальнейшие объяснения буквально физически невозможны. Но…

– Ваша ТВ описывает такую вселенную?

– Да. Но она может быть справедлива в одном отношении и неверна в другом. То же относится к работам Мосалы и Нисиде.

Я спросил кисло:

– Когда же мы это узнаем? Когда убедимся, что дошли до основания?

– Ну… Если я прав, то вы никогда не убедитесь в моей правоте. Моя ТВ не позволяет доказать ее окончательность и завершенность – даже если она и впрямь окончательная и завершенная, – Буццо ухмыльнулся, довольный, что оставит такое противоречивое наследство, – Сомнений в своей окончательности не оставит лишь такая ТВ, которая будет строиться на самом факте своей окончательности. Ньютона проглотили и переварили. Эйнштейна проглотили и переварили. Туда же через несколько дней отправится старая СОТП. Все это замкнутые системы и потому уязвимые. ТВ, которой бы это не грозило, должна активно защищаться сама: смотреть вовне и описывать не только Вселенную, но и всякую мыслимую альтернативную теорию – и явственно демонстрировать ее ложность.

Он бодро покачал головой.

– Однако ничего такого нам не предлагают. Если вы хотите абсолютной уверенности, то обратились не по адресу.

По адресу – то есть у входа в отель – продолжался карнавал «Мистического возрождения». Тем не менее я вышел на улицу, проветриться и сбросить полуобморочное состояние к девятичасовой лекции о программном обеспечении ВТМ, на которой должна присутствовать Мосала. Небо слепило голубизной, воздух снова потеплел: Безгосударство все не могло решить, сдаться ему на милость осени или потянуть бабье лето. Солнце немного меня подбодрило, однако пришибленность осталась.