Отцы и дети

Памяти А. П. Чехова

Апрельское воскресное утро предстало во всей своей красе пред моими очами, когда я вновь оказался на местном стадионе после долгого перерыва по причине болезни и продолжительного восстановления.

В голубом небе, где местами плавали молочно-белые кучевые облака, ласково светило весеннее солнце. Как раз в это время на стадионе, по краям которого ярко зеленели тополя и клены, от которых доносилась птичья какофония, наворачивали круги три стройные девушки, одна другой краше, внешне напоминавшие весталок, но в современном спортивном облачении. Сзади них коршуном пронесся плечистый здоровяк с голым торсом, бравируя атлетической статью. Он был подобен самому богу Аполлону, спустившийся с Олимпа. Едва ли подобное зрелище могло оставить этих трех девиц равнодушными: все трое зардели, почти синхронно сбавив темп бега и при этом непроизвольно приоткрыв свои милые ротики.

«Несомненно, девушки впечатлены, – мелькнуло у меня в голове. —Да и сам я не в меньшей степени впечатлен». Я как раз стоял возле турника и разминался перед бегом. А в метрах пяти от меня беседовали двое – не побоюсь этого слова – персонажей: старик и толстяк. Они тоже были облачены в спортивные костюмы и так же, как и я, невольно загляделись на бегущих, особенно на «Аполлона».

Говорил преимущественно старик, вернее, не говорил, а по-старчески брюзжал; толстяк же внимал резким речам своего старого визави и временами что-то безвольно бубнил себе под нос.

Старик был как бы и не старик – выглядел поджаро, подтянуто; был, можно сказать, возраста неопределенного, по типу: «сзади пионер – спереди пенсионер». Роста он был среднего, не выше метра семидесяти пяти. Когда говорил, стоял колом, широко расставив ноги. Говорил этот холерик очень громко, порывисто и также порывисто жестикулировал, будто дирижёр, размахивающий палочкой перед оркестром. В его назидательном тоне откровенно выражались и надменность, и презрение к слушающему его толстяку. Если бы из уст этого старика прозвучали такие фразы, как: «Пуля – дура, штык —молодец», «Кто храбр – тот жив; кто смел – тот цел», то люди, не разбирающиеся в авторстве сиих скрижалей о военной премудрости, могли бы приписать их этому седовласому и сухопарому старикану.

Толстяк резко контрастировал с рядом стоящим визави. Это был тучный флегматик лет сорока с темной курчавой бородой, закрывающей пол лица и шею, вернее, отсутствие последней; так и получалось: голова росла не из шеи, как это бывает у стройных людей, а прямо из тучного его туловища, обрамлённая порослью густых вьющихся волос, под которыми, по-видимому, скрывались все недостатки, а главное – обрюзглость физиономии. В ходе беседы толстяк то и дело поправлял пухлым указательным пальцем неуклюже сидящие на переносье широкого и вздернутого носа очки в толстой роговой оправе. Что касается его речи, то была она невнятная, смятая, едва артикулируемая. Конечно, такими «пирожками» как у него вместо нормальных губ, едва ли можно было произнести что-то членораздельное. Так и выходило: он не говорил, как все нормальные люди, а мычал или бубнил себе под нос.

–Что, жирнюга, слюнки потекли?! – съязвил вышеописанный старик в адрес толстяка, заметив, как тот облизнул оба своих «пирожка», глядя на бегущих девушек. Не зная, как ответить на грубость, толстяк начал оправдываться:

–У меня, папа, просто во роту пересохло. Мне бы водички попи…

–Дурень! Какая водичка! – злобно выпалил старик. —Сейчас ты будешь жир свой растапливать на беговой дорожке. На сегодня пять кругов с тебя будет достаточно. Это около килОметра. Завтра добавишь еще один круг. И так каждый день в течение месяца. Понял?

Пока наши персонажи беседовали, «Аполлон» завершал второй круг, а отставшие от него «весталки» все не прекращали дивиться, так и не сомкнув свои уста. Сами судите: парень пробежал четыреста метров меньше, чем за минуту. Вот это мотор у него, скажу я вам! Значит, он и как производитель хорош! Ура генофонду!

Конец ознакомительного фрагмента.