Чтение онлайн

Александр Николаевич смотрел на голенастую внучку, на ее вдруг ставшую короткой юбчонку, топорщившуюся сзади, как хвост у молодого петушка, и думал: «Эк растет-то девчонка как быстро. Надо заставить набрать материалу на летние платьишки, да и пошить уж».

— Дедушка Сандрик! — требовательно воскликнула Лида. — Ты их, родителей, за то, что они нас не пускают в лес, в газету протащи.

Александр Николаевич оторопел.

— То есть почему это ты мне приказываешь? — спросил он.

— Ты уже раз их прохватил, и они сердятся на тебя. А ты их еще раз.

— Ты, Лида, насчет того, что кто-то там кого-то протащил в газете, помалкивай, — Александр Николаевич опустил глаза.

Написанную под впечатлением родительского собрания статью он опубликовал за подписью Пенсионер. Да только все знали, кто ее автор и о ком он пишет, хотя фамилий он и не называл. Когда меж соседями пополз слушок, что Дмитрий подкинул свою дочь в семью Поройковых, Александр Николаевич стал стыдиться своей статьи: других взялся учить, а у самого в доме как некрасиво получилось.

— Кто это наболтал, что я писал в газету?

— А тетя Демьянкова.

— О! Это женщина с фантазией. Слушай-ка, собирай ватагу повеселей, я с вами в лес пойду.

— Это ты вправду? — Лида кинулась к нему, прильнула горячей щекой к его небритой бороде. — Так я, дедуся, пойду.

Получилось так, что Александр Николаевич в лес с детишками не пошел. В субботу вечером Анатолий вернулся из школы уставший и с виду расстроенный. Он вяло поел, и то потому, что мать стояла у него «над душой», потом включил репродуктор и уселся на диван слушать концерт. За последнее время он все больше и больше сосредоточивался в себе. В семье на него никто за это не обижался — все знали, что ему трудно. Но неужели у него после недели упорных занятий в школе и дома не было потребности поделиться чем-либо даже с родителями?

Видимо, отцу самому надо было поговорить с сыном. Но на первый же вопрос о том, как у него прошла неделя, Анатолий ответил:

— Нормально, в общем.

Александр Николаевич не стал его неволить и отложил разговор на воскресенье: пусть парень хоть отоспится.

С вечера Александр Николаевич сразу не уснул, а, вернувшись к мыслям о сыне, раздумался.

Анатолий был парень честолюбивый, потому и старался. А вот не забоялся ли он, не заленился ли учиться дальше? После десятого-то класса, как узнал, чего стоит много лет подряд грызть гранит настоящей трудной науки? Это предположение, вполне основательное, растревожило Александра Николаевича. Он плохо спал ночь и поутру почувствовал Себя довольно скверно.

«Нет, не лентяй он», — думал Александр Николаевич, наблюдая, как Анатолий быстро поднялся, как убрал постель, как потом занимался гимнастикой у открытого окна. Ему вспомнилось, как недавно ему попалась на глаза забытая на ученическом столе общая тетрадь, на обложке которой Тольян написал: «Мысли для себя». Листая тетрадь, Александр Николаевич наткнулся на записи, которые показались ему чудаковатыми. На отдельной страничке сын откуда-то выписал стихи:

На следующей странице Анатолий комментировал:

«Настало время, когда поднялась цена каждой человеческой жизни. Не только гений должен давать отчет в своей жизни перед человечеством, а и простой человек. Вот в чем расцветающая радость жизни у нас в стране. И в этом сила строителей близкого коммунизма».

«Куда соплячок забирается, — подумал тогда старик. — Философия! Не дело это для него».

Но сейчас, глядя на сына, он проникся к нему уважением за его философствования.

В безрукавной майке и трусах Анатолий выглядел длинным и тонким; походка у него была какая-то капризно вихляющаяся и как будто выдавала его внутреннюю несобранность. «Вытянулся за зиму, а силой не налился. Корпя над книжками, силы не насидишь. А гантельки эти — что в них толку… Но сила духа в нем есть. Сила, которую мне, старому, и не понять».

Сходив под душ, Анатолий поел на кухне и прошел в спаленку, чтобы на свежую голову засесть за учебники.

— Иди-ка сюда, сынок, поговорить надо, — крикнул Александр Николаевич, поднимаясь с опостылевшего за ночь дивана и снимая со спинки стула свою пошитую Мариной зелено-полосатую пижаму.

— Сейчас, — откликнулся Анатолий, но вышел из спаленки, лишь подняв с постелей Алешку и Лиду и послав их умываться. По знаку Александра Николаевича он подсел к столу, передернув плечами.

— Да не вихляйся ты, — почему-то раздражаясь, прикрикнул на него Александр Николаевич. — Как дела у тебя в школе? Что-то последнюю неделю ты нелюдем живешь.

— Сам собой хвастаться не могу. Будто все нормально. — Анатолий прямо взглянул на отца, и тот увидел в его глазах потребность и готовность к полнейшей откровенности, упрямое желание отстоять что-то свое и боязнь того, что разговор может быть неприятным.

— Мгм… А после? Как аттестат зрелости получишь? Сейчас уже думать самое время, сынок.

— Папа! Говори прямо.

— Обязательно, только прямо. — Александр Николаевич распахнул закрытые сквознячком створки окна и подвинул к окну свой стул. — Только предисловие тебе придется выслушать, — заговорил он, сделав несколько глубоких вздохов. — Я, сынок, всю жизнь о коммунизме мечтал, как себя помнить начал… Эта мечта в рабочем классе, она давняя. И вот я своими глазами, может, и не увижу коммунизма, а тебе жить в нем. Это тебе понятно?

Анатолий сидел, подперев щеки кулаками. Он смотрел внимательно на отца, слушал его, а думал как будто о чем-то своем. При последних словах Александра Николаевича он хотел что-то сказать, но в комнате появилась Лида.

— Дедушка Сандрик, так мы сейчас собираться будем, — объявила она. — Помнишь, что вчера обещал?

— Помнить-то помню. Да тяжело что-то мне сегодня дышится. Идите уж без меня.

— Значит, можно?

Александр Николаевич махнул рукой, как бы молча давая разрешение, и опять обратился к Анатолию.

— В своем предисловии я тебе хочу сказать: какой богатой нынешняя молодежь в жизнь вступает. Вон какие заводы вам передаем, — Александр Николаевич показал взглядом за окно. — В них наша сила, в заводах. А наживали мы ее под угрозой войны. И пришлось-таки выстоять нам в невероятной войне. А теперь, гляди-ка, у нас, у нашей страны кругом друзья — еще большая сила. Может, скоро нам и грозить-то войной никто не посмеет, и вы, наши дети, не будете знать новой мировой войны. Голода вы в жизни знать не будете. Вон сколько миллионов целины подняли… Вы богаче нас вступаете в жизнь и большего достигнете.