Отрок-4
Шрифт:
Отец Михаил, по-прежнему лежал не шевелясь и прикрыв глаза, но румянец начал расползаться у него со щек на все лицо, и мишкины губы, помимо его воли, начали растягиваться в улыбке — похоже, тетка Алена могла воздействовать на отца Михаила сильнее, чем вся ратнинская сотня.
— Буде же ты и дальше пожелаешь упрямиться, — продолжил Мишка, подавив улыбку, — то на тебе свет клином не сошелся — привезем попа из Княжьего погоста, он посговорчивее будет. Ты же задумайся: как после всего этого будешь жить в Ратном. Мы — воинские люди, мы не только сами приказы исполняем, но нам еще и обидно бывает, когда другие приказы исполнять отказываются. Гнев сотника бывает страшен, но многократно страшнее обида всей сотни!
Мишка хлопнул ладонями по коленям и поднялся с лавки.
— Лежи и думай, отче! Очень крепко думай, что значит в воинском поселении не исполнить приказ военачальника. Пошли, Матвей, потом болезного навестишь.
Угадал Мишка правильно — через день весь «нинеин контингент», с надлежащими обрядами и песнопениями был загнан в воды реки Пивени, подобно тому, как были загнаны в Днепр киевляне за сто тридцать семь лет до этого. Артемий дирижировал хором, Роська суетился, указывая, кому куда идти и что делать, Петька с двумя помощниками записывал новые имена отроков (запросто могут забыть или перепутать), а Мишка возвышался в седле, начальственным оком озирая торжественное действо.
Потом пришлось спешиться и троекратно облобызаться с каждым из семидесяти четырех новообращенных, называя их братьями во Христе и новыми именами. Анна Павловна оправила на каждом из отроков надетый на шею крест, нашла для каждого ласковое слово и пообещала, что девки вышьют новым братьям во Христе их имена на рубахах. Девки, все в новомодных платьях и мантильях, пребывали тут же, вгоняя новообращенных отроков в краску пламенными взглядами. Мишка готов был поклясться, что парни согласились бы еще хоть десять раз окунуться в Пивень, лишь бы после этого их лобзал не старшина, а кто-нибудь из «бабьего батальона».
Пока длилась процедура поздравлений, ладья отчалила и двинулась вниз по течению, увозя с собой отца Михаила заодно со всеми создаваемыми им проблемами. Попрощаться монах не счел нужным.
— Ты чем, сынок, так своего друга изобидел? — Анна-старшая ловко организовала тет-а-тет, жестом отправив своих подчиненных в крепость и «тормознув» собравшегося подойти Роську. — Службу правил без радости, а напутственное слово, и вообще, говорил, будто не на крещении, а на похоронах. Из-за чего повздорили-то?
Несмотря на строгий вид матери, Мишка догадывался, что поспешным отъездом монаха она вовсе не огорчена. Скорее ее обеспокоила размолвка сына со священником, дружеские отношения с которым она всячески приветствовала.
— Пришлось объяснить ему, мама, что здесь не монастырь, и приказы сотника надо исполнять так же, как и в Ратном.
— И он из-за этого так обиделся?
— Ну… погорячился я немного, когда объяснял.
— Немного? Да ты его чуть не убил!
— Он меня тоже, недавно, чуть не убил!
«Чего спрашивать, если и так уже все знает? В воспитательных целях?»
Анна Павловна немного помолчала, огладила морду Зверя, которого Мишка держал под уздцы и огорошила сына вопросом:
— Почему Матвею молчать не велел? Не подумал или намеренно?
— Намеренно… прадеда Агея вспомнил, ну и… в общем, пусть знают!
Мать снова немного помолчала, и опять ее реплика оказалась совершенно неожиданной:
— Взрослеешь, сынок. Как тебе Алексей?
«А как мне Алексей? Хрен его знает. Чего она услышать хочет? Комплимент, хулу? Догадывается, что я оцениваю его, как будущего отчима? А может быть, это извечное женское желание понять: чего же ей самой хочется? Не-е-т, в этих делах я вам, маман, не советчик. В оценках, даже такой опытной и разумной женщины, как вы, все рано, доминируют эмоции, и рациональные аргументы на них влияют слабовато».
— Не знаю, мам, он у нас недавно, да еще и в непривычном для себя положении пребывает — беглец, одиночка, от милости деда зависящий. Алексей же к другому привык — людьми командовать, самому себе хозяином быть. Сходила б ты к Нинее, она с Алексеем разговаривала, как-то поняла его — она же умеет.
— И правда, сходить, что ли? — Было непонятно, довольна мать ответом или нет. — Ладно, Мишаня, ступай, вон Роська весь извелся, а там, вон гляди, Стерв чего-то машет. Всем ты нужен… воевода.
«Интересно: материн вопрос про Алексея означает, что тянуть с замужеством она не намерена, или я что-то не так понял?»
— Минька! — Роська так и кипел от возмущения. — Мне Матвей сейчас сказал… как ты мог? На святого человека…
— Ты меня учить собрался? — Ответ получился резким, даже злым, чего Роська, разумеется не заслуживал.
— Виноват, господин старшина! — Роська не на шутку обиделся. — Дозволь идти?
— Рось, не обижайся. — Мишка постарался максимально смягчить тон. — Так надо было, пойми. Командир может быть только один.
— Так точно, господин старшина! Дозволь идти?
— Перестань, Рось! Ну, что ты, как чужой? Я думал, что как раз ты-то первый все правильно и поймешь. — Мишка положил крестнику руку на плечо и почувствовал, что Роська с трудом удерживается, чтобы не стряхнуть ее. — Приходи вечером, поговорим, ты сам поймешь, что иначе нельзя было. Придешь?
— …Приду…
— И всех наших приводи, надо посидеть, обсудить многое… Ты смотри: наставники новые появились, семь десятков новобранцев, крепость строим. У каждого же из вас какие-то мысли есть, что-то подсказать, посоветовать можете, или спросить, поспорить. Понимаешь меня?
— Угу.
— Ну, тогда я жду вечером!
— Угу.
«Вид, все равно, обиженный. Хам вы трамвайный, сэр Майкл. Нельзя ближников обижать, вообще никого обижать нельзя… без необходимости. Всем мил, конечно, не будешь, но вот так, без причины… М-да, нехорошо получилось».
Стерв, в отличие от Роськи, был невозмутим, как индейский вождь. Сидя на бревне, спокойно дождался, пока Мишка подойдет к нему сам, вежливо поднялся навстречу и, вроде бы безразличным голосом, поинтересовался: