Отрок Часть 7
Шрифт:
– Да! И в смерти Матрены и Григория тоже Михайлу овиноватил!
– Ну, змей долгополый! Да я его…
– Не трудись. Ему жить осталось до октября, самое большее, до ноября. Весь сгнил изнутри. Да и не о нем речь. Михайлу-то, как раз тогда в первый раз и скрутило. Юлька только и разобрала, что для него несправедливое обвинение, вроде бы, не в новинку стало. Испугался он чего-то такого… Ни я, ни Юлька не поняли, но для него это страшно оказалось. Так страшно, что мог бы и ума лишиться.
– Погоди, Настена, какое несправедливое обвинение? Кто его когда-то обвинял?
– Не знаю. Но страшнее этого, для него ничего нет. Даже не знаю, что и думать. Крови он не боится, людей положил, наверно, не меньше десятка, и вдруг такое…
– Кхе… Ой!
– Да ладно тебе, Корней, чего вспомнил-то?
– Был у Михайлы один случай… Может и не то, но больше ничего не припомню. Раненого он добил на дороге в Кунье городище. За пса своего посчитался. Терзал страшно, по звериному. До того случая его только мальчишки Бешеным дразнили, а после того, и среди ратников разговоры о Бешеном Лисе пошли. Может, оно? Как думаешь?
– Может и оно. Попрекал его этим кто-нибудь?
– Не слыхал. Разве что, поп мог.
– Тогда все сходится: за тот случай поп, и за этот случай тоже… Могло и скрутить. Вот ведь, гнусь христова, а Михайла его любит, но от того и попрек уязвляет сильнее.
– Так зачем же ты его отхаживала сегодня? Пускай бы и загнулся.
– Да не его я отхаживала, а Мишку. Внук-то у тебя упертый - наговорам не поддается. Вот и пришлось дурочку строить: вроде бы на попа наговор кладу, а на самом деле на него. Подействовало - уснул.
– Искусница ты, Настена…
– Да погоди ты, Корней. Самого главного-то я еще не сказала. Поняла я, что с Михайлой, только вот, чем помочь, не знаю.
– А ну-ка, объясняй. Может, вместе чего надумаем?
– Помнишь, Корней, как у Ласки детей молнией убило?
– Помню, как не помнить… Жалко бабу было.
– А болезнь ее помнишь?
– Ума лишилась. Понаделала кукол и нянчилась с ними, как с детишками: кормила, поила, спать укладывала, песни пела, обновки шила… мужик ее мне плакался, что сам потихоньку с ума сходить начинает, на нее глядя…
– Погоди про мужика, Корней. Ты понял, почему она так делала?
– С ума сошла, почему же еще?
– Нет, Коней, она не хотела соглашаться с тем, что дети ее умерли. Не перенести ей было этой мысли, вот она и придумала себе, что куклы - это ее живые дети. Как бы спряталась от настоящей жизни в выдуманную. Раз есть кого кормить и обихаживать, значит, не было никакой молнии, никого она не убивала… Понимаешь?
– Угу… Когда муж ее кукол в печке пожег, она пошла детей в лес искать, так и сгинула.
– Правильно. Нельзя человека из выдуманного мира силком вытаскивать - добром не кончится.
– А Михайла тут причем?
– Вспомни-ка, как отец Луки Говоруна умирал.
– Так он сам все решил! Он мне тогда так и сказал: два сына в бою полегли, достойно - с оружием в руках. Третий сын в десятники вышел. Дочек замуж выдал, жену схоронил, долгов нет, хозяйство в порядке - жизнь прожита, помирать пора. Лег и через два дня помер. Чего мы не делали… Даже на слова не отзывался.
– Все верно, Корнеюшка. Вот и Михайла твой не отзывается.
– Да он же не старик еще, жить и жить!
– Да! Только жизнь ему невмоготу стала: охотятся на него - убить хотят, неправедно пролитой кровью попрекают, проклинают прилюдно. А дел ты сколько на него навалил? И ребят учи, и крепость строй, и с приказчиком о торговле думай. Он справлялся. Как умел, но справлялся, даже Сучка окоротил, даже один от пятерых отбился. Но предел-то всему есть! Ему же только четырнадцать! Посмотри на его сверстников: с девками по кустам пошастать, втихую от родителей пивка попить, воинскому делу потихоньку учиться - это по возрасту. Самое же главное - только за себя отвечать, да и то, не очень. Случись что, родители помогут.
А ты, старый дурак, что с внуком наделал? Как лошадь загнал! За полсотни ребят - отвечай, за строительство крепости - отвечай, за все прочее… Он у тебя когда последний раз отдыхал? Только, когда раненый валялся? Девка у него, хотя бы, есть? Чего молчишь?
– Кхе… Засматриваются на него, я слыхал. И не одна, только он, как-то так - без интересу.
– В четырнадцать лет, и без интересу? Корней, ты себя-то вспомни!
– У него невеста нареченная есть, только он об этом пока не знает.
– Знает! Ему Анюта рассказала.
– Тьфу! Языки ваши, бабьи…
– Ага, бабы у вас во всем виноватые. Ты лучше подумай, какую ты ему еще одну заботу навесил, кроме прочих!
– Ну, уж и заботу!
– Заботу! Представь, что Агей, покойник, тебя насильно женить бы захотел. Представил? Ну, и как?
– Кхе!
– Вот, вот! А тут все в один день: Юлька ему показала, как ухо обрезано, глаз левый сам открыть не смог, попреков и угроз наслушался, забот навалилось, и - на тебе: Осьма на него ответ за жизни баб и ребятишек навесил! Да кто ж такое выдержит? Вот он и спрятался от этой жизни - ничего не видит, ничего не слышит, лежит пластом. Нету его! Нету, значит, ни о чем думать не надо, ни о чем беспокоиться, ни за что ответ держать.
– Кхе… Так это… Настена, чего ж делать-то теперь?
– Не знаю! И других лекарок спрашивать бесполезно - тоже не знают! И Нинея не знает! Такие случаи, редко, но бывали. Ничего не действует, даже каленым железом прижигать пробовали, не чувствуют такие больные ничего! Для Михайлы сейчас это все в другом мире происходит - там, где его нет, а, значит, не с ним.
– И что, никакого средства?
– Только ждать. Может быть, сам отойдет и вернется, но… не знаю. Ему сейчас там лучше, чем здесь, зачем возвращаться?