Отрок
Шрифт:
— Как? — Изобразил всем своим видом готовность Илья. Несмотря на вставляемые время от времени ехидные замечания, слушал он очень внимательно.
— Посмотри на Афанасия, а ты внимательно смотри на Илью, на выражение его лица.
Мишка слегка перевалился на бок, чтобы смотреть на обозника не выворачивая голову и начал:
— Илья, вспомни, как Афанасия раненого с коня снимали и к тебе в сани клали. Посмотри на то место, где у него рана, вспомни других раненых на него похожих. Так, а теперь вспомни, как Афанасий тебя Илюхой назвал и ты обиделся. А теперь вспомни, как у тебя первый ребенок родился, как он первое слово сказал, как первый раз ножками пошел. Хорошо, а теперь подумай: а вдруг твоя жена, все-таки сено без тебя продаст? Только не говори ничего!
Мишка обернулся к Афоне.
— Понял, Афанасий?
По ходу мишкиного монолога лицо Ильи менялось самым разительным образом — мужиком он, как понял Мишка, был достаточно эмоциональным, да к тому же, хорошим рассказчиком, поэтому мимикой обладал весьма выразительной. Афоня приоткрыл рот и расширенными глазами не отрываясь смотрел на Илью. Потом перевел взгляд на Мишку и с запинкой выговорил:
— Ты… ты колдун?
— Глупости! Если кто и колдун, то Илья. Ни слова не произнес, а столько тебе сейчас рассказал, словами такого и не скажешь никогда.
Илья неожиданно зло процедил:
— Зверь ты, Михайла, с людьми, как с куклами…
— Илья, ты же сам согласился!
— Бешеный Лис, как голого выставил…
— Илья, прости дурака, не подумал… — Мишка действительно ощутил острый приступ стыда. — Илья! Ну хочешь на колени встану? Прости пожалуйста, я же Афоне помочь хотел. Ты же сам знаешь, как это важно, сколько ты по лицам раненых понимать умеешь! Ты же ни одну жизнь спас, когда они сказать не могли, а ты догадался…
— Паршивец, и уговорить-то умеешь! Ох поплачут девки от тебя!
— Не сердишься? Илья, вира с меня: выпрошу у дядьки для тебя самострел, бесплатно.
— Ладно… самострел. — Илья неожиданно хихикнул. — Афоня, ты на его рожу сейчас смотрел?
— Ага! Здорово!
— Хе-хе, Михайла, как я тебя! А?
— Притворялся? — Понял Мишка. — Знаешь, как это называется?
— Не-а!
— Мордой об стол!
— Ха-ха-ха, го-го-го, Афоня! Вот такого лица, ха-ха-ха, ты еще… ты еще не видел!
— Которое, го-го-го, об стол?
— Ага! Ха-ха-ха и об лавку тоже!
Проезжающий мимо ратник придержал коня.
— Чего ржете, мужики?
— Губан, ха-ха-ха, у тебя… ха-ха-ха, случайно стола… с собой, нету?
— Чего?
— Го-го-го, а лавки?
— Гы-гы-гы, чего… ржете-то?
— А ты, ха-ха-ха… чего?
— Не… гы-гы-гы… не знаю.
— И мы, ха-ха-ха, не знаем… но без, ха-ха-ха, но без стола — никак!
"До чего же ЗДЕСЬ с юмором просто, вроде ничего особенного и не сказал. Не избалованы люди телевизором, ни одного писателя-сатирика, ни одного шоумена. Минут через пять весь караван ржать будет, а спроси "почему?", не скажут. Но как Вас, сэр, Илюха обул! Артист! А Вы говорите: шоуменов нет".
Глава 4
Мишка проснулся, как от толчка. Рядом в санях храпел и постанывал Афоня, еще дальше, на толстом слое лапника, завернувшись в облезлую медвежью шкуру, сопел с присвистом Илья. Мишка попытался определить, что же его разбудило. Нога, практически не беспокоила, к афониному храпу он притерпелся, других шумов, вроде бы, не было. Огромный стан, в котором расположилось несколько сот человек, с вечера угомониться не мог очень долго. Где-то плакали дети, кто-то, на ночь глядя, вдруг решил, что припас мало дров и стучал топором, потом чего-то испугались лошади, потом еще что-то случилось. Большое сборище людей и животных всегда успокаивается очень медленно, то и дело оживляясь локальными очагами шумов и беспокойства.
Сейчас над станом стояла тишина, костры слабо тлели, морозец ощутимо усилился, похоже, дело шло к утру. Что же, все-таки, его разбудило? Мишка еще раз окинул взглядом все пространство, открывающееся ему из лежачего положения и уже надумал сесть в санях, как уловил краем глаза какое-то движение. От ствола одного из деревьев отделилась белесая тень и пробежав несколько шагов в сторону дремлющего у костра часового, припала к снегу.
"Маскхалат, бесшумное движение, явное намерение снять часового. Привидение или чей-то спецназ пожаловал? Вижу только одного, но могут быть и другие, если, конечно, спецназ".
— Илья! — Позвал Мишка шепотом. — Илья, проснись.
— Да не сплю я. — Так же шепотом отозвался обозник. — Что случилось?
— В стане чужие, к страже подбирается кто-то.
— Не показалось?
— Нет, я его и сейчас вижу. До самострела моего, не поднимаясь, дотянуться можешь?
— Могу, может, шумнуть?
— А стрелу словить не боишься? Взводи самострел и незаметно подай мне.
— Как его лежа-то?
— Упри в сани, сам на бок повернись, чтобы колено вверх не торчало.
— Сейчас. — Илья деятельно заворочался, впрочем, почти бесшумно.
Тень продвинулась еще на несколько шагов. Щелчок взведенного самострела показался оглушительно громким, лазутчик припал к утоптанному снегу.
— Михайла, руку опусти.
Голос раздавался снизу, Илья каким-то образом умудрился вползти под сани. Мишка опустил руку и нащупал приклад.
— Лежа-то стрельнуть сможешь?
— Смогу, а ты приготовься опять зарядить, может быстро понадобится.
— Угу, сразу под сани суй, я тут приспособился.
Часовой приподнял голову, огляделся и снова подпер подбородок кулаком.
"Да уж, не видал ты, раздолбай, плакатов "Несение караульной службы — выполнение боевой задачи!", зарежут, ведь, как куренка".
— Михайла, ну, чего? — Донесся из-под саней сиплый шепот Ильи.
— Т-с-с…
Белесая фигура вскочила на ноги и метнулась к часовому. Мишка нажал на спуск, болт ударил лазутчика куда-то в район поясницы, тот в падении все же дотянулся до часового, но удар пришелся по ногам. Разгильдяй караульный вскинулся спросонья, свалился с чего-то, на чем сидел, и прямо в его уже открывшийся для крика рот, оттуда-то слева ударила стрела. Илья буквально вырвал самострел из опущенной мишкиной руки, и через пару секунд, показавшихся вечностью, из-под саней раздался вожделенный щелчок.