Отступник
Шрифт:
Василий заставил себя последовать за ним. Спихнув ногой труп, Пряжкин направил пистолет в лоб раненого и с минуту любовался теми гримасами, которые пробегали по лицу лешака, измученному болью, страхом и ненавистью. Видел ли Пряжкин все это, или его только забавляла подвижность мускулов на этом чуть живом лице?
Последним выстрелом прямо в переносицу Пряжкин добил лешего и ушел звать кого-нибудь из пацанов заняться уборкой загона. Трупы отволокут прочь, потом один из парней явится со шлангом, и сильная струя смоет кровь и бетонную крошку в водосток. К следующему упражнению загон будет сиять чистотой, за которой Пряжкин следит строго…
Поежившись, Василий подобрался и сел попрямее, настороженно прислушиваясь к звукам, идущим снизу. Шаги Пряжкина, тяжелые, торопливые, он угадал еще задолго до того, как толстяк вошел в холл.
— Чего в темноте сидишь? — удивился Пряжкин и щелкнул выключателем низкого торшера. Один угол холла осветился неярким желтоватым светом.
— Глаза что-то устали, — пояснил Василий, снова откидываясь на диване и изображая расслабленную безмятежность.
— Глаза устали? Странно. С чего бы это? Ты даже не целился… насмешливо отозвался Пряжкин, отходя к стенным шкафам. — Поэтому и не попал. Причем ни разу.
— Велика беда… Напрягаться не хотелось. Я что-то неважно себя чувствую уже второй день. Ты вот у нас, Гришаня, в отличной форме. Лихо ты их обоих уделал… — процедил Василий.
— Лихо-то оно лихо, да жаль, что так все быстро кончается… вздохнул Пряжкин и зазвенел бокалами в баре. — Так быстро, что даже обидно становится. Ищешь этих поганцев, ямы роешь, потом ходишь неделями проверяешь… Кормишь их, дерьмо за ними убираешь, а потом пиф-паф — и в котельную…
— Отволокли? — хмуро перебил его Василий.
— Кого, этих-то двоих? Отволокли, а то как же… Горят, поганцы, как свечки. Через неделю котельную чистить надо будет, а то уже отходы несгоревшие появляются. Местные-то ребята к этому делу привычные, а вот новички из особо нежных, бывает, и в обморок падают, когда в пепле черепушку находят… — презрительно процедил Пряжкин. — А что с тобой, старик? Приболел?
— Я ж и вправду старик, Гришаня, — спокойно сказал Василий. — Не иначе, через пару дней погода переменится. Вот старые раны и ноют.
— Да какие у тебя раны, приятель? — фыркнул Григорий.
— Ран нет, но травм больше, чем достаточно. А серьезная травма, Гришаня, пострашнее иной раны может быть. Двадцать лет в профессиональном спорте — это похуже некоторых вредных производств, уж я-то знаю. Таким, как я, год за три считать должны…
Пряжкин подошел к низкому столику рядом с диваном и поставил на него два бокала на высоких ножках и бутылку коньяка.
— Не ворчи, Васька. Если уж кому и жаловаться на судьбу, то не тебе.
Такого классного инструктора, как ты, я в этих стенах не видел с основания заведения, а первидал я их, как грязи, — Григорий плеснул в бокалы темной жидкости. Культурно так плеснул, по чуть-чуть. А потом подвинул один бокал к Василию и произнес. — Ну давай, приобщимся…
— Ты же знаешь, я не любитель, — поморщился Василий.
Спиртного Василий терпеть не мог. Удовольствия в процессе поглощения горьких, крепких, щиплющих горло напитков он никогда не испытывал. А то, что обычно наступало после, пугало его. Да, становилось хорошо, легко и приятно, мысли скакали вразброд и даже мерзавцы, вроде Пряжкина, становились на час-полтора лучшими друзьями. Но после Василий всегда долго и безуспешно пытался понять, не совершил ли он за то время, когда хмель овладевал его сознанием, какой-то непоправимой ошибки, способной перечеркнуть всю его жизнь и, что страшнее всего, еще немало жизней.
Однако совсем не брать в рот спиртного он не мог, это было бы подозрительно и оттолкнуло бы от него тех, кто был необходим Василию в его поисках.
Пряжкин был ему действительно необходим, но он, к счастью, не был беспробудным выпивохой. Толстяк Гришаня был почти по-детски наивен во всем, что касалось внешнего антуража. Он страстно любил все красивое: дома-коттеджи и антикварное холодное оружие, импортную сантехнику и длинноногих блондинок, яркие спортивные костюмы и очень дорогих собак, причудливые зубные щетки и звонко верещащие пейджеры… Словом, это был идеальный потребитель, серьезно относящийся к рекламе и искренне страдающий, если какого-то земного блага у него до сих пор в закромах не было.
И не так уж любил Пряжкин выпить, сколько обожал посидеть в дорогом кресле с бокалом французского коньяка, того самого, что не дешевле, чем полсотни долларов за бутылку. Сам процесс такого „приобщения“, вероятно, поднимал его в его же собственных глазах.
На недовольство Василия он покачал головой:
— Считай, Васек, что это лекарство. Расслабишься, как следует.
Взяв бокал, Василий глотнул немного коньяка и снова отставил его на столик.
— Да, неплохо, — произнес он, чтобы Пряжкин отстал с выпивкой.
Снизу донесся необыкновенно громкий грохот. Григорий тихо выругался, встал и вышел из холла. Было слышно, как он, спустившись по лестнице, отчитывает кого-то из обслуги. Когда он вернулся назад, он был зол и угрюм.
— Олухи!.. Всех разгоню к чертям собачьим! Разыграются, добры молодцы, чтоб их разорвало… А потом только глаз да глаз за ними… повалившись в кресло, Пряжкин взял свой бокал и хватанул почти все содержимое сразу.
— Что стряслось, Гришаня? — лениво поинтересовался Василий, исподлобья наблюдая за приятелем.
— Да ну их!.. — Пряжкин даже крякнул в сердцах. — У билльярдного стола ножку обломили, прикинь! Жеребцы… Из жалованья вычту, тогда узнают, дармоеды…
Да, Григорий любил порядок, дисциплину и послушание, и имущество свое берег. Строгость и послушание во всем, а главное, чистота. Даже в загонах для упражнений в стрельбе по живым мишеням.
— Не пыхти, Гришаня, хлопцы у тебя управные, живо все починят, Василий отмахнулся и обвел глазами холл. — Как все-таки у тебя тут здорово… Эта комната — просто райский уголок. Красота… Ты обставлял?