Отверженные
Шрифт:
Она пристально взглянула на него.
— А что вы мне дадите за это?
— Все, что захочешь!
— Все, что хочу?
— Да.
— Вы получите адрес.
Она наклонила голову, а потом резким движением захлопнула дверь.
Мариус остался один.
Он упал на стул, облокотился обеими руками на постель и опустил на нее голову, кружившуюся под наплывом мыслей, которых он не мог уловить. Все, что произошло с утра, — появление ангела, его исчезновение, слова этой жалкой девушки, луч надежды, блеснувший среди глубокого отчаяния, — вот что смутно проносилось у него в уме. Вдруг его грубо вывели из задумчивости. Он услышал громкий, резкий голос Жондретта, произнесший несколько слов, полных для него, Мариуса, какого-то странного интереса:
— Ведь говорю же я тебе, что это он. Я совершенно уверен в этом, так как узнал его.
О ком говорил Жондретт? Кого он узнал? Леблана. Отца его Урсулы? Как? Неужели Жондретт знает его? Неужели он, Мариус, получит так быстро и неожиданно все сведения, без которых его жизнь стала так мрачна? Узнает ли он, наконец, кого любит, кто эта молодая девушка и ее отец? Рассеется ли густая тень, до сих пор скрывавшая их? Разорвется ли покров? О боже!
Он одним прыжком очутился на комоде и приложил глаз к потайному окошечку в стене.
Перед ним снова была мансарда Жондреттов.
XII. Использование пятифранковой монеты господина Леблана
Вся перемена, происшедшая в семье Жондретта, состояла в том, что жена и дочери его уже воспользовались кое-чем из свертка и были теперь в чулках и шерстяных кофтах. Два новых одеяла лежали на постелях.
Сам Жондретт, очевидно, только что вошел в комнату.
Он еще задыхался от усталости. Дочери его сидели на полу около камина; старшая перевязывала руку младшей. Жена лежала на постели около камина и с изумлением смотрела на мужа. Сам Жондретт ходил большими шагами взад и вперед по комнате. В его глазах было какое-то странное выражение.
Наконец, жена, видимо озадаченная и робевшая перед мужем, решилась спросить его:
— Неужели это правда? Ты уверен в этом?
— Ну еще бы! Положим, прошло восемь лет, но я все-таки узнал его. Да, я узнал его! Узнал тотчас же! Неужели это не бросилось тебе в глаза?
— Нет.
— А ведь я говорил тебе: «Смотри повнимательнее». Это та же фигура, тот же голос, то же лицо, едва ли даже постаревшее, — есть люди, которые, бог весть почему, совсем не старятся. Он только теперь лучше одет, вот и все! А, старый таинственный дьявол, наконец-то ты у меня в руках!
Он остановился и, обернувшись к дочерям, сказал:
— Ну, убирайтесь вон!.. Странно, что это не бросилось тебе в глаза!
Дочери послушно встали.
— С больной рукой? — прошептала мать.
— Воздух принесет ей пользу, — решил Жондретт. — Марш!
Видно было, что этот человек принадлежит к числу тех, которым не возражают. Дочери его пошли к двери.
В ту минуту, когда они выходили из комнаты, отец удержал за руку старшую и сказал ей каким-то особенным тоном:
— Вы вернетесь ровно в пять часов. Обе. Вы мне понадобитесь.
Мариус стал слушать еще внимательнее.
Оставшись один с женою, Жондретт раза два или три прошел взад и вперед по комнате. Потом он в течение нескольких минут заправлял за пояс панталон выбившийся подол своей женской рубашки.
Вдруг он повернулся к жене и, скрестив руки, воскликнул:
— Хочешь ты узнать еще кое-что? Барышня…
— Ну что же? — сказала жена: — Барышня…
Мариус не мог сомневаться — говорили о ней. Он тревожно прислушивался. Вся его жизнь сосредоточилась в слухе.
Но Жондретт нагнулся к жене и тихонько сказал ей что-то. Потом он выпрямился и прибавил громко:
— Это она!
— Та самая?
— Да.
Невозможно передать выражение, с каким жена произнесла эти слова: «Та самая». Тут было и удивление, и ярость, и ненависть, и гнев, слившиеся вместе в какой-то чудовищной интонации. Достаточно было одного слова, вероятно, имени, которое муж шепнул ей на ухо, чтобы эта сонная женщина проснулась и из существа отталкивающего стала ужасным.
— Не может быть! — воскликнула она. — И подумать только, что мои дочери ходят босиком, что у них нет платья! Скажите пожалуйста! Атласная шубка, бархатная шляпа, башмачки и все такое! Да на ней одна одежда стоит больше двухсот франков! Ведь ее примешь за даму! Нет, ты ошибаешься! Во-первых, та была уродина, а эта недурна, право же, очень недурна! Нет, это не она!
— А я тебе говорю, что она. Увидишь сама.
При этих уверенных словах женщина подняла свое красное, обросшее рыжими волосами лицо и с зловещим выражением устремила глаза в потолок. В эту минуту она показалась Мариусу еще ужаснее мужа. Это была свинья со взглядом тигрицы.
— Как? — воскликнула она. — Так эта отвратительная, расфранченная барышня, с сожалением оглядывавшая моих дочерей, та нищая?! А! Так бы и затоптала ее до смерти!
Она вскочила с постели и с минуту стояла растрепанная, с раздувающимися ноздрями, полуоткрытым ртом, сжатыми, откинутыми назад кулаками, а потом снова упала на постель. Жондретт продолжал ходить взад и вперед по комнате, не обращая внимания на жену.
После нескольких минут молчания он подошел к ней и остановился, скрестив руки, как несколько минут тому назад.
— Я хочу сказать тебе еще одну вещь.
— Что такое? — спросила она.
— А то, что теперь я богатый человек!
Жена устремила на него взгляд, как бы говоривший: «Неужели он сошел с ума?»
— Черт возьми! — продолжал Жондретт. — Я уж и так слишком долго сидел без хлеба и мерз без огня! Довольно с меня нищеты. Пусть-ка попробуют ее другие! Я не шучу, тут нет ничего забавного! Я хочу есть, сколько влезет, пить, сколько душа примет! Жрать, спать, ничего не делать! Я хочу тоже пожить всласть, прежде чем издохну! И мне хочется быть миллионером!
Он прошелся по комнате и прибавил:
— Как другие.
— Что ты хочешь сказать? — спросила жена.
Он покачал головой, подмигнул и возвысил голос, как фокусник на ярмарке, старающийся привлечь внимание публики.
— Что я хочу сказать? Слушай!
— Тише! — остановила его жена. — Не кричи же так, если будешь говорить о том, чего не должны слышать другие.
— Ба! Кто же эти другие? Сосед, что ли? Так я видел, как он ушел. И разве он слышит что-нибудь, этот долговязый олух? К тому же, повторяю тебе, я сам видел, как он ушел.