Чтение онлайн

– Ты что, живешь здесь?
– спросил Лев Ильич.

Иван длинно посмотрел на него, затушил сигарету и поднялся к закипевшему чайнику.

– Чай будешь пить?

– Завари покрепче, - откинулся к стене Лев Ильич и глаза закрыл: стыдно ему стало.
– Знобит меня, как бы опять не заболеть.

– Ну ты и заваривай - лучше меня знаешь, где-чего.

Лев Ильич перевел дух и открыл глаза. Иван опять сидел против него, Лев Ильич перехватил его взгляд - какое-то напряжение ему увиделось: беспокойство, тревога? А может, радость?

– Знаешь, Иван, - повторил свой ход Лев Ильич, только помягче это у него теперь получилось, - мы вдвоем, никого нет, давай первый раз поговорим, только чтоб все, чтоб ничего на душе не осталось...

Иван молчал.

– Ты знаешь, я за последние дни понял, что человек так внутренне и до конца испорчен, извращен, ложь или притворство настолько глубоко сидят в нем, что он и себе никогда не скажет правды, не то чтоб другому, от которого так или иначе, но зависит.

– Ты про какого человека говоришь?
– поднял на него глаза Иван, они опять затянулись дымкой, вот, всегда такими были - ничего не прочтешь.

– Вообще про человека.

– А...- махнул рукой Иван.

– Нет, вообще-то, это само собой, - заспешил Лев Ильич, - но я, конечно, конкретно себя имею в виду. Я это точно понял, потому что в себя заглянул первый раз без страха. Так ведь боишься самому себе сказать правду, а тем более другому.

– Ну и к чему ты это? Нашел бы священника - зачем ты у меня исповедуешься?

– Я к тому, что давай попробуем это в себе преодолеть - и поверх сидящей в нас, по тем или иным соображениям, застарелой лжи, которой уж шестнадцать лет возрасту, - скажем правду.

Иван опять промолчал.

Лев Ильич глубоко затянулся, глотнул дыма и голова у него легонько так закружилась.

– Все эти шестнадцать лет нашей с тобой дружбы я тебя ненавидел, да так, что порой в глазах темнело, когда встречал. Но и жить без тебя не мог. Ты ж помнишь, это ведь я тебя зазывал, уговаривал, придумывал поездки. Помнишь, одну ночь, мы в деревне жили, возле Тарусы - шашлык жарили в лесу, я еще у костра сидел, а вы с Любой ушли в деревню за одеялами, чтоб у костра ночевать? И не было вас часа два, наверное, а там - рядом. У хозяйки еще мальчонка заболел, вы его в больницу возили. Помнишь? Вы пришли, а я стоял за деревом. У меня тогда топор был в руках - ты помнишь, Иван?

– Зачем ты это все говоришь?
– у Ивана в лице ничего не двинулось, только глаза вдруг прояснились искренним недоумением.

– Мы, видно, разойдемся с Любой, - сказал Лев Ильич, - или уже разошлись. Я хочу понять, ты что, здесь жить собираешься?..

– А ты подумал когда-нибудь - ну, когда "зазывал" или "уговаривал", когда за деревом стоял - время-то было, два часа, говоришь, размышлял, пока за топор схватился? Подумал, зачем я поддавался на твои зазывания, зачем давал себя уговорить - из любви к тебе, чтоб тебе приятное сделать?

– Мне это в голову не приходило.

– Ну да, тебе не до того было. Сначала надо было придумать, уговорить, а потом ненависть свою накормить досыта...

Теперь Лев Ильич удивился: "Вот ты, оказывается, какой?"

– А почему ты о том не подумал, что и у меня в глазах темнеет от одного твоего вида, от того, что твоя жалкая хитрость за версту видна - и вся твоя напусканая веселость, лживое гостеприимство... Ты что, меня всерьез за дурака принимал?

– Зачем же ты... в таком случае?

– Зачем?.. Ты ведь, когда на тебя, как сам же говоришь, в эти дни нашло такое просветление, что всю свою пакость увидел, да не свою, не верю я тебе, не зря проговорился - вообще про человека опять рассуждаешь, да и не "вообще" - про меня, небось, ну про Любу, кто там у тебя еще есть? Ты всего лишь свою ложь на других раскладываешь, говоришь, что сам лжешь, для того, чтоб другого обвинить и чтоб одновременно вышло это поинтеллигентней. Как же другому человеку такое сказать...

– Ну а ты это... к чему?

– Непонятно? Мыслитель... Ты что, вон ребята твои говорят, в церковь теперь ходишь, крестился, что ль?

– Какие ребята?

– Я тебя спрашиваю.

– Крестился.

– Значит, правда.

– Ну правда, дальше что?

– А что с Любой, с Надей из-за этого будет - ты подумал, ты вообще про них думаешь когда-то?

– Я не пойму, а они тут при чем?

– Да при том, что тебя завтра с работы попрут, а послезавтра в сумасшедший дом запрячут!
– Иван даже покраснел от злости.

– Ну а ты-то что забеспокоился - запрячут и хорошо. Место освободил.

– Сволочь ты, между прочим. Я всегда знал, что ты сволочь, но думал, Люба меня уговаривала, что это все детство в тебе - перестарок такой. А теперь вижу - никакое не детство.

Иван встал, пошарил по полкам, нашел чай, заварил и налил себе.

Лев Ильич тоже встал и налил в чашку.

– Ты очень благородно реагируешь, - сказал он.
– И вообще на большой высоте. А я - сволочь. Только ты мне все время загадки задаешь, а я надеялся, что мы, наконец, темнить перестанем. Я с тобой откровенно, а ты...

– А в чем твоя откровенность - что ты мне в любви признался? Так я без того про это знаю. Зачем я к тебе шестнадцать лет таскался? Да не к тебе я таскался, я тебя в упор все эти годы не видел и за человека не считал. Хватит с тебя такой откровенности?

– Это уж ближе к делу.

– Любит она тебя, а больше и нет тут ничего. А не было б того, я б с тобой еще давно рассчитался...
– У Ивана из рук выскользнула чашка, кипяток плеснул по столу и, видно, ему на колени. Он матюгнулся, вскочил и в ярости крикнул, ты ж погубил бабу, и такую бабу! И девчонку. Вот девчонку я тебе никогда не прощу!