Отзвук
Шрифт:
— Сегодня не задерживайся, — попросила она несмело.
— Нужен буду?
— Мария приезжает, — сообщила она радостно.
Догадка молнией пронзила меня. Я вскочил с кровати, бросился к матери, повернул ее лицом к себе, заглянул в глаза, в которых притаились и боль, и хитринка, та, что заставляет матерей ускорять события, устраивая судьбу любимого чада.
— Погоди, погоди… Ты, случайно, не смотрины хочешь устроить? Впутываешь и тетю Машу! Но зачем?
Она не смутилась, не стала вилять, только нервно повела худеньким плечом, раздражаясь от моей непонятливости:
— Не терпится, сынок, увидеть невестку в доме.
— Может, сегодня же тетя Маша и сосватает ее?
— Ты не дерзи, сынок. Все сделаем, как положено по обычаю: пошлем сватов к ее родителям, договоримся обо всем, — мать торопливо вытерла руки о передник, точно сейчас же собираясь пуститься в дорогу.
— Далеко же им придется ехать, — усмехнулся я. — В Ригу.
— Ну что ж. В Ригу, так в Ригу, — ничуть не удивилась мать.
Я укоризненно покачал головой:
— Уже женила меня…
— Приведи ее, сынок. Приведи сюда!
Я оторопел от такого предложения.
— В осетинский дом привести невесту до свадьбы?! А что скажут твои соседи? Или этот, с длинным языком, Савкудз? Он целый короб небылиц наплетет…
— Да пусть его! — беззаботно махнула она рукой. — Наболтал о тебе, — а тебя все равно все уважают. — Она прижалась горячим лбом к моей груди, умоляюще прошептала: — Приведи ее сегодня! Я так мечтала об этом! И Марию порадуй…
Она еще никогда меня ни о чем так не просила. Большие, умоляющие глаза смотрели в упор. Я заколебался.
— Не придет она…
— Придет! — ухватилась обеими руками за меня мать. — Она смелая. Со скалы прыгает в воду. В купальнике ходит, не стыдясь солнца! Она…
— Э-э, да ты ее уже изучила. Не один раз, небось, выслеживала?
— Не один, — не стала отнекиваться мать.
— Может, еще что-то приметила? — покраснел я.
— Не-ет… — отвела она глаза. — Вы только из воды — я тут же убегала. Боялась, увидишь меня и рассердишься…
Я поддался ее уговорам, взял сверток с еще горячим пирогом. Щурясь от яркого солнца, мать долго смотрела мне вслед, заранее радуясь приходу желанной невестки…
День зачат был как на заказ, — прекрасный летний день. О таком выходном только мечтать. Сверкающие блики в ледниковых храмах на скалистых вершинах. По ночам так пугающе грозный рев Ардона сейчас перешел в мелодичный, вполне дружелюбный напев. Гибкими изваяниями застыли на крутых склонах деревья. Легкий ветерок нежно касался волос, щек, обещая близкое счастье. Наверно, в такой день сбываются все мечты.
… Часа через полтора я возвратился домой. Хлопнув дверью, вбежал в комнату возбужденный, довольный тем, как складывается все задуманное. Еще с порога закричал:
— Мам, ты готова? Через час она будет здесь…
И тут в глазах у меня потемнело, — на полу выстроились наполненные водой тазы, баллоны, кастрюли, банки, кружки, стаканы, тарелки… В углу, прижимая к груди вазу, облив блузку, сиротливо и беспомощно приютилась мать с остекленевшими глазами… Рядом на полу валялись выплеснутые второпях цветы.
Опять?! — задохнулся я от горя. В такой день! А я, чудак, размечтался… Да разве может у меня быть нормально? Я открыл глаза. Мать смотрела на меня кротко и извиняюще, коря себя, проклиная судьбу. Я обнял ее за сухонькие плечи, безутешно простонал:
— Мама, мама, ну зачем ты так? Ничего этого уже нет! Ничего! Прошлое ушло! Сгинуло…
— Понимаю, сыночек, понимаю, — сквозь слезы прошептала она. — Да не совладать с собой… — она зашлась в плаче.
Безвольная, увядшая, дрожа всем телом, мать ткнулась лицом мне в грудь, и зловещее, удушливое облако вьюном оплело меня, оторвав от грез, начисто обчистив, вмиг лишив меня чувства острого счастья, которым я был полон всего минуту назад, но на проверку оказавшегося слащавым обманом. Кто-то сильный и могучий, вволю насладившийся моей наивностью, взял меня, беспомощного слепца и фантазера, за шиворот и сбросил с небес на землю, ткнув лицом в ее суровую реальность. И вот мы сидим на полу, прижавшись друг к другу, мать обливаясь слезами, а я, стиснув зубы и прикрыв ладонью глаза.
А в открытое окно заглядывало любопытное, все понимающее солнце, водя лучами по зеркальной глади воды в посуде…
Время замерло, всматривалось в нас. Не знаю, долго ли мы сидели бы еще так, если бы не услышали голос тети Марии:
— Двери нараспашку… Узнаю тебя, доверчивая Серафима.
В кителе с погонами, она стояла на пороге, укоризненно качая головой. Увидев нас посреди батареи посуды, ничуть не удивилась:
— Та-ак… Выходит, в самый раз прибыла, — склонившись к подруге, обняла ее за плечи: — Ну, здравствуй, Серафимушка.
Мать долго всматривалась в ее лицо, казалось, она забыла, что сама пригласила подругу в гости, с трудом признала:
— Ты… — она в отчаянии показала на посуду: — Видишь?
— А чего тут такого? — Мария повела ее к столу, нарочито равнодушно произнесла: — И я всегда держу воду про запас.
— В тарелках?! — ужаснулась мать.
— Тоже посуда, — пожала плечами Мария и только тут соизволила глянуть на меня: — Привет, лоботряс! — голос ее звучал бодро, будто она не была свидетельницей нашей трагедии. — Прослышала про твои жениховские дела и прибыла подсобить.
— Отменяется матч, — грустно покачал я головой. — Из-за плохой погоды.
— Ничего, — только и сказала Мария, и тут же повернулась к матери, кокетливо прошлась перед ней. — Любуйся. В последний раз. Сейчас скину — и больше никогда погон на мне не увидишь.
— Ушла?! — ахнула мать.
— Полная отставка! Хватит дисциплины! Пора и погражданствовать. Раз, два, три! — и подполковника нет!
— Протасов отпустил? — все еще не верила мать.
— Весь аппарат выстроил генерал. Поблагодарил, как положено. Честь отдал. На память сувенирчик вручил, — она показала часики. — Тикают.