Чтение онлайн

Действительно, видя, что никто не является, и не слыша ничего, кроме молчания, по выражению Делиля, несчастный стал опасаться, что испытание окончилось для него неблагоприятно. Отсюда тоска, ужас, беспокойство, которых не может себе представить тот, кто не страдал общей невралгией, которая превращает каждое волокно, идущее к мозгу, в огненную змею, что корчится и вновь расслабляется по своей собственной воле.

Это тяжелое состояние скоро стало невыносимым для кардинала; с утра он десять раз посылал за г-жой де Ламотт к ней домой и десять раз в Версаль.

Наконец десятый посланный привез Жанну, которая вела в Версале свои наблюдения над королевой и Шарни; она внутренне радовалась, что кардинал проявляет это нетерпение, которому она скоро будет обязана успехом своего предприятия.

Увидев ее, кардинал вспылил.

— Как! — воскликнул он. — Вы можете быть такой спокойной!.. Как! Вы знаете, какую пытку я терплю и, называя себя моим другом, позволяете этой пытке переходить в смертельную!

— Э, монсеньер, — возразила Жанна, — терпение, прошу вас. То, что я делала в Версале, вдали от вас, гораздо полезнее того, что вы делали здесь, желая меня видеть.

— Нельзя быть такою жестокой, — сказал его высокопреосвященство, смягченный надеждой получить какие-нибудь известия. — Ну что же там говорят, что там делают?

— Разлука одинаково мучительна как для тех, кто страдает от нее в Париже, так и для тех, кто испытывает ее в Версале.

— Это приводит меня в восторг, и я вам очень благодарен за это, но…

— Но?

— Доказательства?

— О Боже мой! — воскликнула Жанна. — Что вы говорите, монсеньер! Доказательства! Что это за слово! Доказательства! В здравом ли вы уме, монсеньер, что требуете у женщины доказательств ее ошибок?

— Я не прошу документа для возбуждения судебного процесса, графиня; я прошу залога любви.

— Мне кажется, — сказала она, многозначительно поглядев на его высокопреосвященство, — что вы становитесь или очень требовательны, или очень забывчивы.

— О, я знаю, что вы мне скажете… Я знаю, что должен бы считать себя вполне удовлетворенным и очень польщенным… Но поставьте себя на мое место, графиня, и спросите у своего сердца. Как бы вы поступили, если бы вас так же отстранили, так же бросили, предварительно выказав вам некоторое видимое расположение?

— Вы, кажется, сказали «видимое»? — спросила Жанна все так же насмешливо.

— О, вы, конечно, можете безнаказанно обрушиться на меня, графиня, конечно, я не имею права жаловаться, но я жалуюсь…

— В таком случае, монсеньер, я не могу быть ответственной за ваше недовольство, если оно происходит от пустячных причин или совершенно беспричинно.

— Графиня, вы дурно со мной поступаете.

— Монсеньер, я повторяю ваши слова. Я исхожу из ваших рассуждений.

— Найдите в себе самой вдохновение, вместо того чтобы упрекать меня в моих безумствах; помогите мне, вместо того чтобы мучить меня.

— Я не могу вам помочь там, где не вижу возможности что-либо сделать.

— Не видите возможности что-либо сделать? — повторил кардинал, подчеркивая каждое слово.

— Да.

— Ну что ж, сударыня, — запальчиво произнес кардинал, — быть может, не все считают так, как вы!

— Увы, монсеньер, дело уже дошло до гнева, и мы перестали понимать друг друга. Простите, что я обращаю на это внимание вашего высокопреосвященства.

— До гнева! Да… Ваша черствость доводит меня до этого, графиня.

— А вы не считаете, что это несправедливо?

— О нет! Если вы мне более не помогаете, то потому, что не можете иначе поступить, я это вижу.

— Вы правы; но зачем же тогда обвинять меня?

— Потому что вы должны были бы сказать мне всю правду, сударыня.

— Правду! Я вам сказала все, что знаю.

— Вы мне не говорите, что королева вероломна, что она кокетка, что она заставляет людей обожать ее, а потом доводит их до отчаяния.

Жанна с удивлением взглянула на него.

— Объяснитесь, — сказала она, дрожа не от страха, а от радости. Действительно, в ревности кардинала она увидела выход из трудного положения — выход, которого случай мог ей и не предоставить.

— Сознайтесь, — продолжал кардинал, не сдерживая более своей горячности, — сознайтесь, умоляю вас, что королева отказывается меня видеть.

— Я этого не говорю, монсеньер.

— Сознайтесь, что если она отстраняет меня не по своей доброй воле — на что я еще надеюсь, — то для того, чтобы не возбудить тревоги в каком-нибудь другом любовнике, который обратил внимание на мои ухаживания.

— Ах, монсеньер! — воскликнула Жанна таким неподражаемо медоточивым тоном, который давал обширное поле для подозрений.

— Выслушайте меня, — продолжал г-н де Роган. — В последний раз, когда я виделся с ее величеством, мне показалось, что в кустах кто-то ходил.

— Глупости.

— И я выскажу вам все свои подозрения.

— Ни слова более, монсеньер, вы оскорбляете королеву; а кроме того, если б она и имела несчастье опасаться ревности своего любовника, чего я не думаю, неужели вы были бы настолько несправедливы, что упрекнули бы ее за прошлое, которым она жертвует ради вас?

— Прошлое! Прошлое! Это великое слово, графиня, но оно теряет силу, если это прошлое остается настоящим и должно стать будущим.

— Фи, монсеньер, вы говорите со мной, как с маклером, которого обвиняют в нечестной сделке. Ваши подозрения, монсеньер, настолько оскорбительны для королевы, что становятся оскорбительными и для меня.

— Тогда, графиня, докажите мне…

— Ах, монсеньер, если вы будете повторять это слово, я приму оскорбление на свой счет.

— Но, наконец… любит ли она меня хотя немного?