Чтение онлайн

— Ну, — сказал он, — доставьте же мне теперь удовольствие.

— Какое?

— Надеть это ожерелье вам на шею.

Королева остановила его.

— Это очень дорого, не правда ли? — спросила она с грустью.

— Признаться, да, — отвечал со смехом король, — но, как я вам только что сказал, вы заплатили больше, чем оно стоит, и только на своем месте, то есть на вашей шее, оно обретет свою настоящую ценность.

И с этими словами Людовик нагнулся к королеве, держа за оба конца великолепное ожерелье и собираясь застегнуть аграф, также сделанный из крупного бриллианта.

— Нет, нет, — сказала королева, — без ребячества… Положите ожерелье обратно в футляр, государь.

И она покачала головой.

— Вы мне отказываете в удовольствии первому надеть его на вас?

— Боже меня сохрани от намерения лишить вас такого удовольствия, государь, но если бы я взяла ожерелье…

— Но?.. — с изумлением спросил король.

— Ни вы, государь, и никто другой не увидит на моей шее такое дорогое ожерелье.

— Вы не будете носить его, мадам?

— Никогда!

— Вы отказываетесь принять его от меня?

— Я отказываюсь повесить на шею миллион, а может быть, и полтора, так как я оцениваю это ожерелье в полтора миллиона и вряд ли ошибаюсь.

— Я не отрицаю этого, — отвечал король.

— Так я отказываюсь носить на шее вещь в полтора миллиона, когда казна короля пуста, когда король вынужден ограничивать себя, раздавая пособия бедным, и говорить им: «У меня нет больше денег, Бог вам подаст!»

— Как, вы это говорите серьезно?

— Знаете, государь, господин де Сартин мне как-то говорил, что за полтора миллиона можно соорудить линейный корабль, и, поистине, французскому королю он нужнее, чем ожерелье королеве.

— О, — воскликнул король, в полном восторге и со слезами на глазах, — ваше решение так благородно, так прекрасно! Благодарю, благодарю… Антуанетта, вы добрая женщина!

И, желая достойным образом выразить свой сердечный порыв, добрый король обнял Марию Антуанетту обеими руками и поцеловал ее.

— Как вас будут благословлять во Франции, мадам, — воскликнул он, — когда узнают о только что сказанных вами словах!

Королева вздохнула.

— Еще есть время, — с живостью сказал король. — Вздох сожаления!

— Нет, государь, вздох облегчения; закройте этот футляр и возвратите его ювелирам.

— Я уже распределил плату на несколько взносов; деньги готовы. Ну что мне с ними делать? Не будьте слишком бескорыстны, мадам.

— Нет, я все хорошо взвесила. Нет, решительно я не хочу этого ожерелья, но я хочу другого.

— Черт возьми! Вот и пропали мои миллион шестьсот тысяч ливров!

— Миллион шестьсот тысяч ливров? Видите! Неужели оно стоит так дорого?

— Да, мадам, раз уж я обмолвился, то не отрекаюсь от своих слов.

— Успокойтесь; то, что я прошу у вас, будет стоить дешевле.

— А что вы просите?

— Отпустить меня еще раз в Париж.

— Это очень легко и стоит вовсе не дорого.

— Погодите! Погодите!

— Черт возьми!

— В Париж, на Вандомскую площадь.

— А, черт возьми!

— К господину Месмеру.

Король почесал у себя за ухом.

— Ну, — сказал он, — вы только что отказались от прихоти, стоящей миллион шестьсот тысяч ливров; я могу позволить вам другую прихоть. Поезжайте к господину Месмеру. Но, в свою очередь, я ставлю вам условие.

— Какое?

— Пусть вас сопровождает принцесса крови.

Королева задумалась.

— Согласны вы на госпожу де Ламбаль? — спросил она.

— Пусть так, госпожа де Ламбаль.

— Договорились.

— Я подписываю соглашение.

— Благодарю вас.

— А я, ни минуты не медля, закажу линейный корабль, — сказал король, — и окрещу его «Ожерелье королевы». Вы будете его восприемницей, ваше величество, а затем я пошлю его Лаперузу.

Король поцеловал жене руку и в отличном настроении вышел из ее апартаментов.

Как только король вышел, королева встала с постели и подошла к окну, чтобы подышать ледяным, бодрящим утренним воздухом.

День обещал быть прекрасным и полным той прелести, которую близость весны придает некоторым апрельским дням: ночной мороз сменила приятная и уже ощутимая солнечная теплота; ветер со вчерашнего дня переменился с северного на восточный.

Если он не изменит своего направления, то зиме, этой ужасной зиме 1784 года, настал конец.

На розовом небосклоне уже поднялось облако сероватого пара: это была сырость, испарявшаяся от действия солнечных лучей.

В садах с веток деревьев начинал осыпаться иней, и маленькие птички, садясь на ветки, с большей непринужденностью и доверчивостью опирались своими тонкими лапками на образовавшиеся почки.

Апрельский цветок, подснежник, съежившийся от мороза, как те бедные цветы, о которых говорит Данте, поднимал свою темную головку из начинавшего таять снега, а из-под листьев фиалки, толстых, крепких и широких, продолговатый бутон будущего цветка уже выпустил два овальных лепестка, предвестников расцвета и аромата.

В аллеях, на статуях и на решетках, сверкали недолговечные алмазы; они еще не обратились в воду, но не были более и ледяными сосульками.

Все указывало на незримую борьбу весны с холодами и предвещало близкое поражение зимы.

— Если мы хотим воспользоваться льдом, — воскликнула королева, увидев, какая стоит погода, — то нам, кажется, надо поторопиться! Не правда ли, госпожа де Мизери? — прибавила она, отворачиваясь от окна. — Весна приближается.

— Вашему величеству уже давно хотелось покататься по льду на пруду Швейцарцев, — отвечала первая дама покоев.