Озорник
Шрифт:
– Бей ее!
– приказывал старик сыну, передавая Степану чересседельник.
– Муж должон учить жену.
Подогретый науськиваньями матери, Степан поусердствовал. Он остервенился до того, что принялся таскать Дуньку за волосы и топтать ее ногами.
– Так... так...
– тоном специалиста одобрял свекор, с невозмутимым спокойствием наблюдавший эту сцену.
– Пусть чувствует, какой такой муж бывает.
От дальнейших побоев Дуньку спасло только беспамятство, хотя свекровь и уверяла, что "ёна" притворяется порченой. Избитая Дунька очнулась только благодаря снохе Лукерье, которая спрыснула ее холодной водой. Старики ушли, и Лукерья шепотом причитала:
– Ох, смертынька, Дунюшка. Ведь этак-то живого человека и убить можно до смерти.
– Молчи уже лучше, а то и тебе достанется...
– посоветовала Дунька, вытирая окровавленное лицо.
– Дуры мы, вот што.
– Степан-то как расстервенился. А матушка-свекровушка еще его же науськивает.
Дунька молчала. У нее болело все тело, каждая косточка. В избу она не пошла, а попросила Лукерью принести к ней полугодового ребенка. Это был здоровенький мальчик Тишка, родившийся уже на Урале. Его в семье называли "новиком".
– Этот уже не наш расейский...
– с грустью говорил дедушка.
– И не узнает, какая такая Расея есть. Желторотым сибиряком будет расти.
Над маленьким Тишкой избитая Дунька и выплакала все свои дешевые бабьи слезы.
Обиднее всего для Дуньки было то, что при всем желании она не могла пожаловаться на свою семью, хотя и выходила замуж круглою сиротой. Семья была настоящая, строгая, мужики работящие, а свекор пользовался особенным почетом в Ольховке, потому что он вывел всех на Урал, на вольную башкирскую землю. Около него сплачивались все остальные мужики, и старик стоял всегда в голове Новожилов. Проявленное над Дунькой семейное зверство, в сущности, ничего особенного не представляло, как самое заурядное проявление родительской и мужниной власти. Вот вырастет Тишка большой, женится и тоже будет учить жену. Это было для Дуньки чем-то вроде утешения. Ведь в свое время и она будет лютой свекровью-матушкой.
В следующие дни в семье наступило тяжелое затишье. Степану, очевидно, было совестно, и он молча ухаживал за женой, скрывая последнее от грозного батюшки. Впрочем, старик, кажется, забыл о Дуньке. Он замышлял что-то новое. Дунька со страхом следила за ним. Очевидно, старик подбирался к Спирьке и подбивал других Новожилов действовать заодно.
– Растерзают они его...
– со страхом говорила Дунька снохе Лукерье.
– Так и надо озорнику! Не балуй... Ты-то что его жалеешь?
– А сама не знаю... Просто дура. Спирька недаром меня дурой-то навеличивает.
IV
Спирька пропадал в Кульмяковой дня два, а потом появился в окне своей избушки. Он по целым часам лежал на подоконнике и смотрел на улицу. По некоторым признакам он имел полное основание догадываться, что дело неладно. Во-первых, мимо его избушки без всякой цели прошли три бабы и рассчитанно громким голосом говорили:
– Ох, бабоньки, и били же ее, сердечную... Сперва свекор утюжил, а потом муж по тому же месту. В чем душа осталась... Сказывают, пластом лежит.
– Чуть до смерти не заколотили бабенку. А какая такая в ней вина? Все он, змей...
Затем Спирька заметил, что около ворот собираются мужики и о чем-то толкуют между собой. Ему казалось, что несколько раз прямо указывали на его избушку. Наконец, он видел, что приходили ольховские мужики и о чем-то долго толковали с расстанскими. До него долетали только отдельные слова: "ён", "ёна", "озорник" и т.д. Вообще, заваривалась каша, и Спирька только крутил головой. На всякий случай он приготовился дать с первого раза сильный отпор: "А ежели она ведьма, ваша Дунька?.. Ну-ка поговорите теперь со мной... Прямо ведьма. Она и на вас на всех сухоту напустит..."
Не раз случалось Спирьке выдерживать напор всего деревенского мира, и он, собственно, был спокоен. Ведьма - и все тут. Уж ежели кому отвечать, так им же, новожилам, зачем "ведьмов" разводят.
– Ну, ну, идите сюды!
– кричал Спирька в окно.
– Я вам поккажу... Я вас произведу!..
Правда, эта храбрость Спирьки сильно уменьшилась, когда он раз заметил в толпе мужиков старика Антона. Этот не испугается. Самый вредный старичонка, ежели разобрать, цеплястый, как клещ вопьется.
Дело вышло ранним утром, когда Спирька еще спал. Под окном его избушки показался волостной.
– Эй, ты, лежебок, дай отдохнуть печке-то...
Спирька выглянул в окно. Перед избой толпилась целая кучка переминавшихся мужиков.
– Вам чего, галманы?
– дерзко спросил Спирька.
– А надо с тобой поговорить, хороший ты человек. Выходи ужо на улицу...
– А думашь, не выйду? И выйду... Сдел милость. Тоже, подумаешь, испугали...
– И выходи, приятный ты человек...
– Да платок-то Дунькин захвати, - прибавил голос из толпы.
– В дружках не был, чтобы чужие платки брать...
В ответ из окна полетел скомканный Дунькин платок. Спирька накинул свой армяк и храбро вышел за ворота, где его сейчас же и подхватил под руку волостной.
– Вот так, Спирька... Честь завсегда лучше бесчестья, приятный ты человек. Чего тут бояться добрых людей... Просто, значит, волостные старички хотят с тобой разговор поговорить.
– Дураки ваши волостные старички, - огрызнулся Спирька.
Спирька понял, что его ожидает, и всю дорогу ругался самым отчаянным образом. Около волости его поджидала уже целая толпа, состоявшая из старожилов и Новожилов. Спирька струсил, когда увидел в толпе худенькое лицо старичка Антона.
– Ён самый... озорник...
– перешептывались в толпе, когда Спирьку вводили на крыльцо волостного правления.
В волости уже дожидались волостные старички, в руках которых сейчас была судьба Спирьки. Однако он не потерялся (слава богу, не впервой было судиться у старичков!) и довольно развязно проговорил: