Пакт
Шрифт:
В пустой квартире заливался телефон.
– Добрый день, можно отправлять к вам рассыльного? – произнес незнакомый женский голос, писклявый и сердитый.
– Какого рассыльного? Кто говорит?
– Я звоню вам три часа подряд, никто не отвечает. Вы, наконец, готовы получить заказ? – пищала трубка.
– Какой заказ? Я не понимаю…
– Фрейлейн Габриэль Дильс, Кроненштрассе, дом четырнадцать, квартира… – не унимался противный телефонный голос.
– Да, это я. Но я ничего…
– Вы заказали пирожные в кондитерской «Жозефина».
– Жозефина, – эхом отозвалась Габи.
– Пирожные будут вам доставлены в ближайшие полчаса, извольте предупредить консьержа.
На том конце положили трубку. Габи медленно опустилась на коврик в прихожей, просидела так несколько минут, пытаясь унять слезы и смех, успокоить разбушевавшееся сердце.
«Жозефина… твоя Жозефина… нежно любящая тебя…»
«Между прочим, он забыл добавить „Гензи“, это может оказаться случайным совпадением», – заявила маленькая Габи.
«Совпадение? Нет! Я не заказывала никаких пирожных, и он вовсе не должен ничего добавлять. Жозефина – Жозеф – Джо – Ося… А что такое Гензи?»
«Кажется, так звали хозяина пансиона в Копенгагене».
«Ну да, конечно. Чудесный пансион, добрейший господин Гензи. Мы с Осей в первый раз решились остаться вместе на всю ночь, и потом, через месяц, в Зальцбурге, когда гостиничный портье передал мне записку от некой Жозефины Гензи, я сразу поняла…»
«И полетела в кондитерскую у ратуши, не заметив, что следом полетел фотограф из газеты „Ангриф“. Куда вы бежите, фрейлейн Дильс? Позвольте вас проводить… Благодарю вас, это ни к чему, у меня важная деловая встреча…»
Габи тогда здорово перенервничала. Болван фотограф никак не отставал, вошел вместе с ней в кондитерскую, заявил, что мечтает о чашке кофе и пирожном. Был ли он осведомителем гестапо или пытался ухаживать, не имело значения. Он ни за что не должен был увидеть, с кем встречается фрейлейн Дильс.
Оглядев зал, Габи с облегчением обнаружила, что Оси еще нет, и хотела поскорее уйти. Пока она сочиняла более или менее достоверную легенду для фотографа, как-то объясняющую ее странное поведение, ее окликнул по имени хрипловатый женский голос. В дальнем углу, за столиком, сидела незнакомая пожилая дама, смотрела на Габи поверх массивных очков в толстой роговой оправе и приветливо махала рукой. Фотограф, ничуть не смущаясь, сел к ним за столик.
Габи с ходу сочинила, что фрау Жозефина Гензи – мастерица и знаток старинной рунической вышивки, которой очень интересуются читательницы «Серебряного зеркала».
– Так и знал, что за тобой кто-нибудь увяжется, – сказала Жозефина мужским голосом, когда удалось, наконец, отделаться от фотографа. – Придется тебе провести ночь в моем тихом домике, арийское руническое рукоделие имеет долгую и сложную историю, за пару часов не расскажешь, к тому же домик мой далеко от города, на высокой горе, и спускаться в темноте опасно.
Воспоминание о зальцбургском приключении вызвало очередной приступ смеха до слез. Габи стало жарко. Она сняла шубку, повесила на вешалку, вышла на лестничную площадку и спустилась вниз, оставив дверь открытой.
По случаю воскресенья дежурил самый пожилой из консьержей, однорукий ветеран, который никогда не снимал своей капральской формы. Габи старалась поддерживать с консьержами хорошие отношения, знала каждого по имени. Они сообщали хозяину дома обо всех, кто приходил к жильцам, а хозяин докладывал в районное отделение гестапо.
– Отто, я жду посыльного из кондитерской, пропустите, пожалуйста, – она улыбнулась и добавила доверительным шепотом: – Иногда так хочется сладкого, не могу отказать себе, а ведь надо беречь фигуру.
– Фрейлейн, мне бы ваши заботы, – вздохнул капрал.
Звонок в дверь прозвучал минут через пятнадцать. На пороге стоял мужчина с картонной коробкой, перевязанной розовой лентой. Потертая кожаная куртка на меху, кожаный теплый шлем, надвинутый до глаз, штаны цвета хаки, длинный белый шарф грубой вязки, толстые полосатые гетры, высокие армейские ботинки. Он был похож на пижона-авиатора, вовсе не на посыльного. Под носом чернели фюрерские усики.
– Кондитерская «Жозефина», ваш заказ, фрейлейн Дильс, – произнес он тем же сердитым писклявым голосом, что звучал в трубке. – Позвольте войти?
Она не успела ответить. Он переступил порог, поставил коробку, захлопнул дверь и начал целовать Габи, при этом снимая с себя куртку, с нее жакет. Когда он расстегнул пуговицу на поясе ее юбки, она фыркнула и спросила:
– Что вы себе позволяете, господин посыльный?
– Фрейлейн, вы правы, – пробормотал он своим нормальным голосом, – приличные посыльные так себя не ведут…
Они опять стали целоваться.
– Где ты снял номер? – прошептала Габи.
– В «Дортмунде», на Каштаненплац.
– Но я не смогу туда прийти…
– Ты туда и не пойдешь, ты спустишься вниз, дашь консьержу эту перчатку и скажешь: господин трам-пам-пам, посыльный из кондитерской забыл свою перчатку, если он вернется, будьте любезны, передайте ему. Хорошо, фрейлейн Дильс, обязательно передам, ответит он. Спасибо, господин трам-пам-пам, скажешь ты и положишь на его столик вот эти монетки. Он трогательно поблагодарит тебя…
– Ося, ты что? – Габи отступила на шаг, испуганно уставилась на него. – Допустим, он поверит, что не заметил, как ты вышел. Но потом тебе придется выйти по-настоящему.
– Что-нибудь придумаем. Я слишком соскучился, а в этом городе уже не осталось мест, где нам сдадут комнату без документов, под вымышленными именами.
Он был прав. Встречаться в Берлине стало практически невозможно. Габи узнавали. Семитская внешность Оси вызывала усиленное внимание, ему то и дело приходилось предъявлять удостоверение сотрудника МИД Италии.