Чтение онлайн

– После моей смерти, – говорила я мужу, – ты, конечно, женишься второй раз. Да и почему бы не жениться? Молодой мужчина, в расцвете сил. Вот и Галя на тебя заглядывается, и Катя неровно дышит, а Ира вообще совесть потеряла и над каждой твоей глупой шуткой полчаса хохочет. Но учти, дорогой! У Гали кривые ноги, у Кати в мозгах полторы извилины, а у Иры вообще не осталось ни одного своего зуба, сплошь коронки. Про-те-зы!

– Какое мне дело до Ириных протезов?! – воскликнул муж. – О чем ты говоришь?

– Неужели не понятно? Я говорю, что ты должен выбирать жену не по смазливому личику, не по длине ножек, а по материнским качествам. У нас же дети! О, мальчики мои! – зарыдала я. – На кого я вас оставлю? Ваша мама очень плоха!

– Еще полчаса назад ты была не так уж плоха, – сказал муж. – Пожалуйста, не плачь!

Мы сидели на диване. Одной рукой он обнимал меня за плечи, в другой держал носовой платок, вытирал слезы и высмаркивал мой нос. Я продолжала перечислять и выбраковывать кандидаток на свое супружеское место.

– Хорошо! – сдался муж. – Мать Тереза! Тебя устроит мать Тереза?

Я представила маленькую сухонькую, как чернослив, монашку (она тогда была еще жива) и заплакала с новой силой – теперь уже от жалости к мужу и его горькой доле.

– Что опять не так? – спросил муж.

– Мать Тереза воспитала тысячи обездоленных детей, но нормальный мужчина согласится лечь с ней в постель? О! Какой ты благородный! Тебе срочно нужно писать статью, а ты меня утешаешь! Какой ты прекрасный!

– Порассуждай на эту тему, – поднялся муж, – я сейчас!

Он подошел к бару, достал бутылку коньяка и щедро плеснул в стакан. Среди бела дня хлобыстнул полстакана и не скривился! Шумно выдохнул, налил в тот же стакан дозу поменьше и подошел ко мне.

– Наточка! Ты должна взять себя в руки!

Я послушно кивнула.

– Милая, выпей лекарство!

Я опять кивнула.

– Три глубоких вдоха, – командовал муж. – Теперь выдохнула и – раз! – Он влил в меня коньяк. – Не дышим! Не дышим! Можно дышать! Полегчало?

Я развела руками: точно сказать не могу, но плакать уже не хочется. Хочется заняться конкретным делом.

– Надо написать завещание, – сказала я. – То есть не в полном смысле завещание, большого добра не нажили, а нравственное завещание. О детях! С первого взгляда может показаться, что наши мальчики хулиганы, оболтусы и проныры. На самом деле они обладают тонкой душевной организацией! А какие таланты! Еще не до конца мной раскопаны, но перспективы великолепны. Дорогой, мы ведь не позволим загубить таланты наших детей?

Пока я вдохновенно и пространно рассуждала о гениальности наших детей, муж курсировал от бара к дивану, наполняя стаканы. Его мельтешение мне надоело, и я сказала:

– Неси сюда бутылку, хватит маятником работать. Знаешь… – мечтательно произнесла я, – на краю могилы человек испытывает удивительное чувство легкости и всепрощения…

– После коньяка, – заметил муж, – человек испытывает аналогичное чувство.

Вовремя он меня остановил. Я уж была готова сказать ему: женись на ком хочешь, хоть сейчас…

– Наточка! У тебя язык чуть-чуть заплетается. А как у нас с испанским?

– Отлично! Я скажу доктору Пересу: «Кабальеро Перес!..»

– Лучше «сеньор», – перебил муж. – «Кабальеро» он может неправильно понять. «Сеньор Перес» или «сеньор доктор», запомнила? Или мне с ним поговорить?

– Ты ничего не понимаешь в медицине, – отказалась я. – Ты не можешь запомнить такую простую вещь, что анальгин – это метамизол натрия. Кто мне вместо анальгина купил дезинфицирующее средство, чего-то там натрия? А доктор Перес! Он! Такого широкого профиля! Даже в темноте исследует.

Как ни были затуманены мои мозги алкоголем, я всё-таки сообразила, что рассказ о «внимательном-внимательном» докторе мужу не очень понравится.

Раздался долгожданный звонок. Прежде чем я взяла трубку, муж напомнил:

– Говорить четко, ясно и ТРЕЗВО!

– Здравствуйте, Наталья! – жизнерадостно приветствовал меня доктор Перес. – Как вы себя чувствуете?

– Пока хорошо, – проблеяла я.

– Замечательно! Я хотел уточнить у вас имя того русского писателя, о котором вы упоминали и который писал об изменениях психики и восприятия окружающего мира больным человеком.

– Василий Николаевич Гоголь.

– Николай Васильевич Гоголь, – поправил меня муж, который стоял рядом и напряженно прислушивался к разговору.

– Ой, извините! Николай Васильевич Гоголь. Продиктовать по буквам? Пожалуйста…

– Анализ! Анализ! – тихо напоминал муж.

– Анализ ситуации пациентом, – говорил доктор Перес в трубку, – особенно если это писатель, человек образного мышления, представляет огромный интерес. В некотором смысле даже больший, чем ученого-естествоиспытателя. Вы не знаете, переводили Хохоля на испанский язык?

– Статьи и переписку Гоголя переводили на испанский? – переадресовала я вопрос мужу.

– Не знаю. Какого черта? Что с твоим анализом? Как его? Мама? Папа? Дед Мороз?

– К сожалению, – проговорила я в трубку, – сейчас я не могу точно сказать, есть ли полные переводы Гоголя на испанский. Доктор! – Голос мой завибрировал. – Какой у меня Папа-николау?

– Отрицательный, конечно!

– Отрицательный! – сообщила я мужу и повернулась в сторону, чтобы продолжить разговор о литературе.

Мы болтали с доктором еще минут десять. Я записала название нового романа замечательной мексиканской писательницы Лауры Эскивель, работавшей всё в том же стиле магического реализма, мы посетовали, как мало переводят русских современных писателей. Доктор сказал, что будет рад видеть меня через полгода. Я заверила, что непременно явлюсь, а сама подумала: фигушки, хватит с меня литературной гинекологии.