Шрифт:
Мы стояли у начала жизни, у начала, задержавшегося на годы, отданные войне и не скорой перестройке на мирный лад. Мы были молоды, здоровы, свободны, и перед нами, как в недавнем, но бесконечно далеком, детстве тридцатых годов, снова были открыты все дороги.
Нас было много - офицеров-артиллеристов, приехавших в большой южный город для сдачи вступительных экзаменов в военное учебное заведение, официально именовавшееся скромно - высшая школа ПВО, в то время как любой здешний мальчишка называл его, хоть и с местным акцентом, но совершенно точно «акадэмией»: мы стояли на каменных ступенях старинного здания с белыми стенами, до слепящей голубизны растопленными утренним солнцем. В садике с песчаными дорожками цвела первая сирень, и садовники неторопливо копались в клумбах, маслянисто поблескивающих комками чернозема.
– С чего начнем, ребята?
– спросил кто-то, и ему ответил молодой сутуловатый капитан:
– Начнем жить.
Тогда я и почувствовал, что мы стоим у начала жизни, ощутил черту, которую переступаю, и подумал о другой - дальней черте. Как пройдем мы эту дорогу? Кто окажется более смелым, более счастливым, более удачливым? Казалось, каждый из нас имел и право, и волю для того, чтобы занять самое почетное место среди людей. Но многим ли это удается? Лотерея счастья и удачи начиналась немедленно: кто-то сдаст экзамены и будет учиться, а кто-то вернется к своим солдатам, стрельбам, караулам, лагерным палаткам от снега до снега.
Напомнивший нам о начале жизни капитан был из тех спокойных и уверенных, к которым всегда тянутся люди, а мы - дети века перемен и сомнений - особенно хотели видеть рядом человека, понимающего окружающий мир и верящего в него. Несмотря на молодость, этот капитан успел навоеваться, причем в противотанковой артиллерии, а это - война особая. Мне он показался сутуловатым, но это, скорее, была привычка, приобретенная на фронте: наклоняться вперед, приникая к биноклю или стереотрубе, вглядываясь в черные кресты на приближающихся тайках, И теперь он наклонялся к собеседнику, всматриваясь умными карими глазами, без той, разумеется, смертельной настороженности, но со вниманием, сосредоточенным и глубоким. Такой беззастенчивый изучающий взгляд некоторые считают неприличным и неприятным, но капитан Мерцаев смотрел на человека совсем не обидно, а, скорее, одобрял и ободрял каждого, хотя и не без некоторого задирания. «Я верю, что ты хороший парень, - говорил его взгляд,- только хочу тебя малость испытать: подкину тебе небольшую вводную, как на тактических занятиях, а ты не теряйся».
Мы еще только что съехались, впервые встретились, а вокруг капитана Мерцаева уже образовалась группа приверженцев, и они стояли рядом с ним на ступенях старинного дома, в котором помещалось офицерское общежитие. Один из них- старший лейтенант Левка Тучинский, курносый, большеглазый красавец из Московского военного округа, уже успел стать знаменитым: попрощавшись в Москве с однополчанами, он очнулся здесь, на нарах офицерской гауптвахты и, растерянно тараща глаза на соседей по камере, спрашивал: «Ребята, в каком я городе?» Узнав, что попал куда следует, он снова безмятежно уснул, а теперь с любопытством рассматривал расцветающий сад, и круглые голубые глаза его на мгновение сощуривались, когда в аллеях мелькало девичье платье.
– Ты, Левка, начал несколько неудачно, - говорил ему капитан.
– Как говорится, напутал в дебюте. Полковник-то вызывал? Или еще предстоит?
– Ладно тебе, Сашк, - по-московски лениво растягивая слова, отвечал Тучинский.
– Пойдем где-нибудь позавтракаем…
Ему. заметно не нравились уколы капитана. Не любил Тучинский вспоминать свои неудачные приключения и явно побаивался расплаты. Вообще красавцы-мужчины часто бывают трусоваты.
– Пойдем где-нибудь позавтракаем, - тянул он.
– Да и заниматься пора.
– Зачем тебе заниматься?
– не унимался лукавый капитан.- Тебя же не допустят к экзаменам. Сейчас дежурный объявит: старший лейтенант Тучинский - в штаб за документами. И на вынос тебя.
Тучинский не сумел скрыть испуг и даже покраснел.
– А что ты будешь делать, если тебя и вправду отчислят?
– Да ну… Из-за пустяка…
Другие офицеры слушали с интересом.
– А если все-таки отчислят?
– не унимался капитан.
– Что ты предпримешь? Сделаешь волевое лицо и дашь обещание исправиться? Или пошлешь телеграмму папочке, чтобы выручал?
– Ты что?
– искренне удивился Левка.
– С кем-то меня спутал? Если меня отчислят, я приглашаю тебя в вокзальный ресторан на прощальный ужин, - Тучинский гнусаво пропел, подражая знаменитому артисту: - «Мы пригласили тишину на наш проща-а-альный ужин». А в Москве меня тоже встретят на казенной машине.
– Тогда пошли завтракать, - сказал Мерцаев успо-коенно.
– А то до ужина далеко, тем более что его может и не быть.
Мы жили в огромном зале с высоким потолком и узкими и высокими окнами, в которые по ночам иногда впархивали летучие мыши. Моя кровать оказалась в передней части зала, на возвышении, и я мысленно острил, что в будущем сочиню мемуары: «Моя жизнь на сцене». Капитан Мерцаев располагался неподалеку. По вечерам в открытых окнах, над неподвижными узкими метелками южных тополей, стояла равнодушно-сонная синева, и иногда чувствовалось едва слышное дыхание ветерка. Зал постепенно пустел: одни с кипами учебников шли в классы на ночную зубрежку, другие гладили синие брюки с красным кантом, чистили пуговицы на кителях, задумчиво пересчитывали запасы хрустящих бумажек и тоже исчезали.
Капитан Мерцаев лежал на своей койке и вел разговор о любви с лейтенантом Васей Малковым, прозванным, соответственно внешности, Блондином.
– Вась, а ты серьезно любишь свою Лилечку?
– спрашивал капитан.
– Честно скажу, ребята, - объяснялся Вася, - люблю ее на всю жизнь.
Круглолицый Вася, казавшийся наивно-искренним, любил рассказывать о таинственной Лиле из Ленинграда, которая будто бы была для него и девушкой мечты, и невестой в белом платье, и будущей подругой на всю жизнь.
– Люблю ее!
– повторял Вася, и лицо у него было такое, словно он сам только что узнал о своей любви и страшно потрясен этим открытием.
– А мне опять не повезло в любви, - пожаловался Левка.
– Ты, Левка, пошляк, - убежденно сказал Вася.
– В тебе нет благородства.
– Что делать? Чего нет, того нет, - легко соглашался Тучинский.- Такое воспитание.
Левке Тучинскому действительно не везло в любви: слишком вызывающе смело,.одной плавной дугой, был выписан курносый профиль верхней части его лица,слишком круглы и беззастенчивы были его голубые глаза, слишком белоснежно сверкали зубы в лукаво-заразительной улыбке.
Был в этой компании еще капитан Семаков, самый старший из них, смуглый и высокий, с задубевшим лицом старого служаки. Он вступился за Васю:
– Не заводите его, ребята. Человек влюбился по-настоящему, жениться решил. Зачем его расстраивать? Женится - сам расстроится.
– Понимаешь, Саша, - проникновенно сказал Малков, - легче жить, когда веришь во что-нибудь до фанатизма.
Я искал случая сблизиться с капитаном Мерцаевым.
– Тоже томишься, старшой?
– спросил Мерцаев и взглянул на меня по-своему: дружелюбно и оценивающе.