Пансионат «Мирамар»
Шрифт:
— Это был пансионат для господ! — сказала Марианна вздохнув.
— Он и сегодня на высоте, — утешил я ее.
— Большинство постояльцев зимой — студенты. — Она скривила губы в легкой гримасе. — А летом мне приходится принимать всех, кто ни придет.
— Амер-бек, походатайствуй за меня перед пашой.
И я говорил паше:
— У этого человека нет выдающихся способностей, но он потерял сына во время войны. Я считаю, что он достоин быть кандидатом от округа…
Паша соглашался с моими доводами. Он любил меня и всегда с большим вниманием читал мои статьи. Как-то он сказал мне:
— Ты — трепещущее сердце родины…
Однако у паши была очень плохая дикция — вместо «каф» он произносил «кяф», и у него получилось: «Ты пес родины». Это слышали несколько моих старых друзей и с тех пор всегда приветствовали меня радостным криком: «Здравствуй, пес родины!»
Но все же это были дни славы, битв и подвигов.
Большую часть времени я проводил у себя в комнате — предавался воспоминаниям, читал или потихоньку дремал. В холле я слушал приемник или беседовал с Марианной. Если же у меня возникало желание переменить обстановку, я спускался вниз — в этом же здании находилось кафе «Мирамар». Весьма сомнительно, чтобы я встретил здесь кого-нибудь из своих знакомых, да и не только здесь, но даже в «Трианоне». Ушли мои друзья, и время их ушло.
Узнаю тебя, зимняя Александрия. С заходом солнца твои площади и улицы пустеют, лишь ветер да дождь резвятся на них. Зато в домах оживление, и текут там долгие задушевные беседы.
Я сидел на зачехленном стуле, предоставив Марианне удобно расположиться на канапе. Из радиоприемника лилась европейская танцевальная музыка. Я предпочел бы послушать что-нибудь другое, но мне не хотелось тревожить Марианну. Веки ее были прикрыты, как у человека, о чем-то мечтающего, а голова покачивалась в такт музыке, совсем как в былые дни.
— Мы ведь были и остаемся друзьями, моя дорогая…
— Всю жизнь…
— И так будет всегда!
Она громко рассмеялась.
— У тебя провинциальный вкус, — сказала она. — И не отрицай… Ты изменил ему только одни раз. Помнишь?
Она долго смеялась, никак не могла остановиться; затем сказала:
— Да… Ты пришел тогда с европейскими женщинами, и я настояла, чтобы в регистрационной книге было записано: «Амер Вагди и его гарем».
— Но совсем другая причина отдаляла меня от тебя: ты была ослепительно хороша и тебя монополизировали аристократы…
Лицо ее озарилось искренним счастьем. Марианна, как важно для меня, чтобы твоя жизнь продлилась хотя бы на день больше моей, чтобы мне не пришлось искать нового убежища. Марианна, ты живой свидетель того, что история со времен пророка до сегодняшних дней — не плод нашего воображения.
— До свидания, господин профессор.
Он уставился на меня с досадой. Всякий раз, как он видел меня, его охватывало раздражение.
— Пришло время оставить работу, — сказал я.
— Большая потеря для нас, — ответил он, пытаясь скрыть удовлетворение. — Во всяком случае, желаю тебе удачи.
Итак, все кончилось. Закрылась еще одна страница истории — без слов прощания, без чествования, без банкетов, даже без статьи в газете. Какие подлецы, какие низкие люди! У вас нет никакого уважения к человеку, если только он не футболист!
— Ты — Елена нашего времени, — сказал я, наклонясь к ней. Она рассмеялась.
— Пока ты не пришел, я сидела одна, — сказала она, — и все время очень боялась обострения боли в почках.
— Да сохранит тебе бог здоровье. Но где же твои родные?
— Все разъехались, — вздохнула она, скривив морщинистый рот. — А мне куда идти? Я здесь родилась. Даже в Афинах никогда в жизни не была. А кроме того, я уверена, что маленькие пансионаты в любом случае не национализируют.
Мне нравится правдивость в словах, искренность в делах и доверие между людьми, а не слепое повиновение закону.
— Египет — твоя родина, а что касается Александрии, то нет ничего подобного ей.
За окном свистел ветер, незаметно подкралась темнота. Марианна поднялась и зажгла люстру с тремя светильниками, сделанными в форме виноградных гроздьев.
— Я была госпожой, — сказала она, вернувшись на свое место, — госпожой в полном смысле этого слова.
— Ты и сейчас госпожа, моя дорогая.
— Ты выпиваешь, как и прежде?
— Только один бокал перед ужином. Я ем только очень легкую пищу, и, может быть, в этом секрет моей жизнеспособности.
— Ах, господин Амер, ты говоришь, что нет ничего подобного Александрии. И все-таки она уже не та, что была в наши дни. На улицах повсюду мусор…
— Дорогая моя, — возразил я с жаром, — ты должна бы уже привыкнуть к ее жителям.
— Но ведь это мы создали ее.
— Марианна, дорогая моя, а выпиваешь ли ты, как прежде?
— Нет, ни одного бокала. Я же тебе говорила — у меня боли в почках.
Как было бы прекрасно, если бы нас положили рядом в могилу, однако дай мне аллах умереть раньше.
— Господин Амер, первая революция отняла у меня мужа. Вторая революция лишила меня капитала и родных…
— Ты честна и обеспечена, и слава аллаху, а мир каждое утро является свидетелем подобных событий…
— О, этот мир!
— Тебе не надоела европейская музыка?
— Но все арабские станции передают только Умм Кальсум. А мне сейчас не хочется ее слушать.
— Как прикажешь, моя дорогая.
— Скажи мне, почему люди мучают друг друга? И почему мы стареем?