Чтение онлайн

Он улыбнулся – мой прежний папа.

— «Не парься» - ну и словечки. Ты где живешь, в Нью-Йорке, что ли?

Я кинула в него полотенцем.

— По крайней мере, я на земле живу, а не летаю где-то там, будто йог.

Я расставила руки, загудела и, как самолет, закружила по кухне.

Папа схватил меня и стал щекотать, пока я от смеха не повалилась на пол.

Когда в нашу дверь позвонили, мы с мамой только вернулись с фермерского рынка. Странная это была картина - ламы в Мэрихилле. Кришнаиты у нас появляются нередко - поют на улице, позвякивая бубенцами, и по субботам на Байерс-Роуд мимо библиотеки так просто не пройдешь – непременно к тебе пристанет какая-нибудь дама в розовом и будет внушать, что надо быть счастливым. Но теперь к нам пожаловали настоящие тибетские ламы, бритоголовые, в оранжевых одеждах. В субботу среди бела дня трое лам возникли у нас на пороге, а соседи так пялились на них, словно это были не люди, а животные о четырех ногах. Но ламы переполоха будто не замечали. Может, они просто привыкли. Или медитация так на людей влияет, что все им становится трын-трава.

Они поклонились, и стоявший посередине сказал:

— Здравствуйте. Здесь живет Джимми Маккенна?

Он говорил без ошибок, но акцент был незнакомый.

— Папы нет дома.

Человечек, улыбаясь, покивал головой.

— Он скоро придет, — объяснила я. — В магазин вышел.

Они и не думали уходить.

— Мы его подождем, — сказал средний.

— Тогда, может, зайдете в дом?

— Спасибо.

Они прошли за мной в гостиную.

— Присаживайтесь, — сказала я, указав на диван.

Мама была на кухне.

— Мама, там к папе пришли трое лам. Я им велела подождать в гостиной.

— Ламы? — Она чуть не уронила тарелку.

— Да, ламы – ну, как священники, только буддийские.

— Мы же тебе говорили не вступать в беседы с незнакомыми.

— Но ты сама учила, что надо быть гостеприимной. И это папины друзья.

— Где его носит… — Она выглянула в окно, потом опять обратилась ко мне. — Пойди, предложи им чаю.

Ламы сидели в гостиной на полу, скрестив ноги, закрыв глаза. Их предводитель открыл глаза и улыбнулся.

— Мама спрашивает, будете ли вы чай.

— Вы очень добры. Спасибо.

Стало слышно, как открылась входная дверь.

— Пап, иди сюда, — позвала я.

— Что случилось, доча? Ой…

Увидев лам, он вдруг изменился в лице – просиял, будто внутри у него лампочка зажглась. Затем опустился на колени и трижды поклонился каждому ламе по очереди. Что он говорил при этом, я не очень поняла – кажется, «Сэмми ринпоче», «Хэмми ринпоче» и «Элли ринпоче». Чудно. Сэмми, Хэмми, Элли - с такими именами только за сборную Шотландии играть. Потом я узнала, что «ринпоче» значит «святой», и это обращение такое, вроде как «отец» - обращение к священнику.

— Пойду, папуль, приготовлю чай, — сказала я и ушла.

Когда я вернулась, они о чем-то увлеченно беседовали. Папа меня даже не заметил, пока я не поставила поднос на столик прямо возле него.

— Энн Мари, спасибо. Послушай, доча, что творится! Не поверишь - они нашли нового ламу.

— Да ну! — Я понятия не имела, о чем шла речь.

— То есть преемника главного Ринпоче! Они его всему научат, когда Ринпоче уйдет в лучший мир.

— А, здорово.

— Его нашли в Кармунноке.

— Как это, Джимми - в Кармунноке?

В дверях появилась мама. Она стояла, скрестив руки, и голос у нее был такой чеканный, словно она училась на оратора. Она так общается с папой нечасто, и этот тон, как правило, действует на него безотказно. Но теперь он даже не заметил маминого ехидства.

— Да, малыш. Поразительно, правда?

— Да ну! Это ж просто невероятно.

— Они хотят, - продолжал папа, - чтобы я с ними поехал. Надо поговорить с его родными, сообщить им новость. Объяснить, что его заберут в ученье, когда он чуть подрастет. Научат песнопениям разным, молитвам. Ну, они хотят, чтобы кто-нибудь местный им все это объяснил.

— Джимми, вернись на землю с луны.

Опешив, папа взглянул на нее.

— Слушай, медитировать – изволь, я не против, и ламы твои, может, люди очень хорошие…

Она улыбнулась трем человечкам, и те просияли в ответ. Потом повернулась к папе – улыбка с лица исчезла.

— … Но если ты думаешь, что я буду молча смотреть, как шутом себя выставляешь – ты глубоко ошибаешься.

— Но, малыш…

— Джимми, опомнись, я тебя умоляю. Что люди-то подумают, когда ты явишься к ним в Кармуннок и сообщишь, что их мальчик - это новый Далай Лама? Скажи спасибо, если они только в полицию позвонят! А могут и бока намять.

— Да нет, понимаешь, это не Далай Лама, это преемник…

— Я понимаю только одно: ни в какой Кармуннок, Джимми, ты с ними не поедешь.

— Но, малыш…

Она вышла из комнаты.

А через пять секунд открыла дверь, ухватила меня за руку и потащила в прихожую.

— Энн Мари, езжай с ними.

— Что?

— Не спускай с него глаз.

— Думаешь, он поедет в Кармуннок?

— Конечно! Когда ему хватало ума не творить глупостей?

— А может, ты с ним поедешь?

— Как же — после всего, что я наболтала. Но не отпускать его одного с этой компанией. Его там убьют.

И в итоге я очутилась в кузове фургона на ворохе старых одеял возле Хэмми и Элли. Они сидели, скрестив ноги, и, будто спицами, щелкали бусами на четках. На каждом повороте или ухабе мы все сбивались в кучу, а потом ламы, извиняясь, кланялись мне и хихикали. Сэмми сидел впереди и по карте Глазго пытался подсказать папе маршрут.

В Кармуннок ведет столько дорог, словно это Мекка Западной Шотландии. Туда можно добраться через Каслмилк, Каткин, Кларкстон или Крофтфут. Или же, как мой папа, колесить вокруг да около, все время пропуская нужный поворот.

— Вот кретин! Простите, ринпоче.

— Ничего, Джимми. А это не наш поворот?

— Нет, это снова на Кларкстон. Здесь у них все названия на «К», у южан этих чертовых, - простите, ринпоче.

При том, как талантливо папа вел машину, а ринпоче разбирался в картах, просто чудо, что мы добрались до цели. Впрочем, для лам чудо – это, наверно, почти обычное дело. Хотя, по-моему, игра свеч не стоила: помотавшись битый час по разным дорогам, разбирая знаки и выясняя маршрут, мы въехали в Кармуннок – маленькое селение, в котором всего четыре улицы. В тупике одной из них стоял нужный нам дом – самый обычный сельский дом, только в окнах были занавески из тюли – старомодные такие, перехваченные ленточками. И розового цвета – ярко-розового. Не знаю почему, но мне стало спокойнее. Вряд ли тем, кому по душе занавески из ярко-розовой тюли, захочется сделать из моего папы котлету.