Paradisus
Шрифт:
Животное, казалось, уснуло; лишь тонкая струйка запекшейся крови,
легшая из уголка пасти на снег, говорила о том, что вожак упряжки мертв.
– Пора, Марина. Буря…
Я положил руку ей на плечо. Девушка кивнула и поднялась.
Ревел ветер, стальные стены склада скрежетали. Собаки без вожака
повизгивали и жались друг к другу.
Пока я рыскал с фонарем по складу – как бы то ни было, а возвращаться с
пустыми руками мы не имели права, - Марина высвободила из упряжки одну из
собак и впрягла ее на место вожака. Сильный пес скулил, как щенок.
В дальнем углу склада я обнаружил деревянный ящик. Выходит, банда
«цыпленка» не все здесь распотрошила - кое-что осталось. Я взял ящик,
подковырнул крышку ножом и открыл. Он был наполнен черными пластиковыми
пакетами.
– Что там?
Я оглянулся. Марина заслонилась рукой от фонаря.
– В глаза не свети. Что там, Андрей?
– Не знаю.
Я осторожно надрезал один из пакетов: сероватый мелкий порошок.
– Наркота?
– Вряд ли.
Я взял щепотку порошка, понюхал - полное отсутствие запаха. «А что,
если…». Поднялся и направился к костру. Марина последовала за мной, но я
махнул рукой: «Оставайся на месте».
Порошок, казалось, еще не коснулся языков огня, как раздался хлопок,
достаточно сильный, чтоб назвать его взрывом. Огненный шар, возникший на
месте костра, опалил мне брови.
Так я и думал: взрывчатка. И очень мощная: я бросил в огонь всего
щепотку… Страшно подумать, что было б, кинь я туда целый пакет. Как очутился
здесь смертоносный порошок? Привезли в Москву террористы и, по недосмотру
складского начальства, поставили ящик сюда ни о чем не подозревающие
рабочие? Бог весть… Не все ли равно, если мир бывших лежит в руинах?
– Что будем делать? – обратился я к Марине, все еще находящейся под
воздействием огненного шара, на мгновение превратившего ночь в день.
– Пожалуй, возьмем. А там пусть Христо решает, что с этим делать.
С трудом взвалив на сани тяжеленный ящик, мы замерли над трупом
собаки.
– Если хочешь, возьмем, - кивнул я на мертвого пса.
Марина отрицательно покачала головой.
– Собаки устали, их стало на одну меньше, и тащить лишний груз через бурю
непосильно для них. Спи спокойно, вожак.
А буря между тем пыталась поднять на свое крыло все, что еще цеплялось
за землю. Снежный вихрь несся над развалинами, над полосами железной
дороги. Скрипело железо. Казалось, сама Москва скребется когтями в
металлическом гробу, тщетно пытаясь приподняться.
Собаки брели, склонив обледенелые холки, едва не касаясь языками
снежного наста. Подняв воротник, Марина всматривалась в белую кутерьму,
пытаясь разглядеть очертания знакомых развалин. Но, похоже, это ей никак не
удавалось, и девушка оборачивалась, бросая на меня тревожные взгляды.
Не было видно и реки, хотя мы ехали не меньше часа. Вместо нее
показалось кладбище – покосившиеся кресты, потрескавшиеся памятники. Стало
понятно, собаки сбились с дороги. Марина попыталась развернуть упряжку, но
усталые псы не послушались; брели, проваливаясь в снег, останавливаясь,
оборачиваясь, подвывая, точно приглашая нас: «Впрягитесь и попробуйте!». С их
языков капала слюна.
Марина положила палку на дно саней и повернулась ко мне.
– Заблудились, Андрей! Кажется, мы уже за пределами РВК.
Я промолчал: что тут скажешь?
За пределами Района Второго Кольца не было развалин. Вернее, дома с
пустыми глазницами окон, с трещинами на каменных телах - это, конечно, тоже
развалины, но все же не кучи кирпича, как в Пустоши. Это место напоминало
Калугу, только дома здесь были гораздо выше. «Жилые массивы» - пришло на ум.
Да, когда-то в этих громадинах кипела жизнь. Каждое окошко светилось в ночи
желтым пятном.
Ветер завывал, громыхал железом на крышах, стонал, как раненый путник.
Марина прижалась ко мне, я обнял ее, склонил голову, вдыхая запах меховой
шапки. Две Теплые Птицы в снежной пустыне… Я смежил веки.
…Сначала это были мельтешащие разноцветные пятна, а потом я увидел
зеленую поляну с веселыми вкраплениями синих, желтых, красных цветов. В
теплом воздухе порхали бабочки, с деловитым жужжанием мимо проносились
шмели.
– Марина, - позвал я, даже здесь не представляя себя без нее.
Она поднималась ко мне по пригорку, ведя за руку зеленоглазого
белобрысого мальчугана с россыпью веснушек на вздернутом носике. Кто это?
Мой сын… Неужели это мой сын? Залаяли собаки… Почему лают собаки, откуда
здесь собаки?
– Эй!
Лица… Два мужских и женское… Но где бабочки, где мой сын?
Встряхнув головой, я окончательно пришел в себя.
– Эй, вы кто такие? – услышал голос женщины: ее черные глаза
настороженно смотрели из-под надвинутой на лоб шапки. Одета в короткую
грязную шубу, джинсы и сапоги на высоких каблуках. Как только ходит в таких по
сугробам? Лицо серое, осунувшееся, с красным шрамом на лбу, напоминающим