Парадокс Вазалиса
Шрифт:
— Ты ведь шутишь, не так ли? — настаивала она. — Давай скажи ему…
— Ну да, шучу… — с тем же невозмутимым видом ответил Давид. — Дурака валяю. О суициде и речи быть не может, пока не пересплю со всем агентством «Элит», включая секретарш и уборщиц.
Давид забыл, что одно из главных качеств Анны заключалось в ее способности повергнуть человека в самые глубокие бездны отчаяния с помощью двух-трех фраз.
Она немедленно ему об этом напомнила.
— Хватит изображать из себя подростка-недоумка, Давид… И не переживай: с первой же волной разводов у тебя тоже появится шанс создать семью…
В воображении Давида возникла картина: ангельское личико Анны, обрамленное ореолом гемоглобина. Он добавил немного печали глазам, придал страдальческого выражения губам — все, готово. Неплохо… Более реалистично не вышло бы и у Мантеньи [17].
Словно прочтя его мысли, Анна изобразила притворное смущение:
— О, извини! Не хотела тебя огорчить…
Разумеется, она с превеликим удовольствием загнала бы его в пучину депрессии и радовалась бы каждый раз при виде его помрачневшего лица.
В последний Давид наблюдал эту довольную улыбку восемью годами ранее, Анна ушла от него без какого-либо предварительного уведомления. Шло к этому давно, но он, глупец, ничего не замечал. Тогда ему хотелось ее убить, он и сейчас не знал, как сумел не поддаться искушению.
Но самое худшее заключалось в том, что Анна, вероятно, и не была так уж виновата. Пять лет денно и нощно работал Давид над докторской по философии, но так и не пришел в своих исследованиях к какому-то значительному результату. Его научный руководитель выбросился из окна. Декан, то есть самый могущественный человек Сорбонны, ненавидел его и грозил раздавить, как букашку.
Изображать из себя оптимиста у него не было ни малейших оснований. Его краткосрочные профессиональные перспективы колебались в промежутке от туманных до ничтожных. Если ему вдруг удастся закончить диссертацию — чудеса порой случаются, — его ждет блестящее будущее ученого, живущего на пособие по безработице.
А пока, в ожидании этой многообещающей участи, он главным образом выживал благодаря одной небольшой подработке, которая состояла главным образом в ходьбе по бесконечным коридорам, поиске книг на запыленных полках и выслушивании наставлений сварливых начальничков, получивших возможность отыграться на нем за тридцать лет профессиональной скуки. Зарплату — если это вообще можно было назвать зарплатой — Давид получал столь маленькую, что ему каждую неделю звонили из банка, требуя покрыть недостающую сумму задолженности.
По принципу системы сообщающихся сосудов Давид обращался тогда к родителям. Периодически они играли в одну и ту же игру: Давид звонил матери с мольбами о помощи, та изображала колебания, заявляла, что нужно переговорить с отцом, и вешала трубку, сетуя на гнусного отпрыска, посланного ей Богом.
На следующее утро по почте приходил чек, и Давид, униженный и пристыженный — ему, наверное, было бы легче пользоваться деньгами, полученными от наркотрафика, — торопился с ним в банк. Он считал для себя долгом чести забывать поблагодарить спасителей до последнего дня следующего месяца, когда очередной ультиматум банка вынуждал его вновь набирать их номер.
Давид размышлял о трудностях интеграции в безжалостное общество потребления суперквалифицированных тридцатилетних мужчин, когда Поль предложил пойти выпить аперитива. Они переместились за стол гостиной, на котором уже стояли стаканы, полупустая бутылка «мартини» и тарелка с быстрозамороженными закусками. Воспользовавшись паузой, Анна вновь ринулась в атаку:
— Ты не можешь так больше жить, Давид. Ты должен действовать.
— Спасибо за совет. Подумаю о нем на досуге.
Анна умела быть не только надоедливой, но и упрямой. Вступив в ту жизненную стадию, когда на первое место выходит создание комфортной материальной среды, она никогда не понимала, что такого особенного нашел Давид в своем руководителе, Альбере Када.
На ее взгляд, он попросту терял время, поддерживая отношения с этим от всего отказавшимся, живущим затворником в некоем анахроническом и замшелом мире стариком, а любовь и его увлеченность древними рукописям и вовсе заставляла ее сомневаться в его умственных способностях. Не говоря уж о том, что выбор научного руководителя, чье влияние ограничивалось пределами его кабинета, оставлял Давиду ничтожные перспективы трудоустройства. А тут еще — как нельзя кстати! — этот научный руководитель взял да умер.
Пятью годами ранее Альбер Када убедил Давида в абсолютной необходимости посвятить все свободное время, в том числе вечера и выходные, поиску некоего безвестного трактата, написанного в конце тринадцатого века одним загадочным ученым, о существовании которого давно все забыли. «Те немногие избранные, коим посчастливилось иметь в своем владении или хотя бы просто прочесть отдельные отрывки из «De forma mundi», единственного известного произведения Вазалиса, — добавил с заговорщическим видом тот, кто стал в ту минуту его ментором, — приходили в полный восторг от прочитанного».
На деле поиски оказались гораздо менее романтическим занятием, чем представлялось поначалу. Несмотря на оптимизм Альбера Када, Давиду так и не удалось найти хотя бы малейшее подтверждение существованию материалов, которые помогли бы постичь тайну «De forma mundi».
Анна никак не желала угомониться:
— Заканчивай диссертацию и начинай шевелиться. Найди настоящую работу. Все равно какую. Любая будет лучше того, чем ты занимаешься сейчас.
Это было уже слишком. Давид почувствовал, как в нем поднимается волна гнева.
— Хочешь, чтобы я тоже стал секретарем? — бросил он. — Сожалею, но несколько граммов гордости у меня еще осталось.
По окончании учебы Анна поступила на какую-то оплачиваемую ниже среднего должность в одну из художественных галерей правого берега, расположенную на площади Бастилии. Она занималась всем понемножку — от управления персоналом до организации выставок, но получала зарплату секретарши, что окончательно обесценивало ее деятельность в глазах Давида.
И потом, пусть он и отказывался это признавать, его задевал тот факт, что она уже нашла себе место в жизни, тогда как сам он довольствовался тем, что жалел себя самого.