Чтение онлайн

— Конечно, — сказал Уоррен. — Как я вам сообщил, Джун пришла ко мне лечиться, или, точнее, за героином, когда у нее был уже двухлетний опыт наркомании. Она сама в этом призналась, да и осмотр убедил меня в этом.

— Вы хотите сказать — она пришла не лечиться, а за героином? — спросил Хеллиер.

— Наркоманы свято уверены, что мы, врачи, обязаны снабжать их наркотиками, — стал объяснять Уоррен, голос его погас. — Они не хотят, чтобы их лечили, это их отпугивает.

Хеллиер тупо смотрел на Уоррена.

— Но ведь это чудовищно, — сказал он. — Вы давали ей героин?

— Давал.

— И не лечили?

— Практически нет. Нельзя лечить человека, который ни за что не хочет лечиться. В Англии нет закона о принудительном лечении.

— Но вы потворствовали ей? Вы давали ей героин.

— А вы предпочли бы, чтобы не давал? Вы предпочли бы, чтобы она шаталась по улицам в поисках героина, добывала его черт знает где? У подпольных барыг и за баснословную цену. Кто знает, с какой дрянью этот героин обычно смешивают. По крайней мере, тот препарат, который давал ей я, соответствовал фармацевтическим стандартам, а это резко снижало шанс заразиться гепатитом.

Хеллиер как-то обмяк.

— Не понимаю, — сказал он. — Просто не понимаю.

— Да, не понимаете, — согласился Уоррен. — Вот вы обвиняли меня в нарушении врачебной этики. Впрочем, об этом потом. Так вот. Он сложил ладони. — Через месяц я убедил Джун начать лечение. Для таких, как она, есть специальные клиники. Она провела в одной из них двадцать семь дней. — Он пристально посмотрел на Хеллиера. — На ее месте я бы там не продержался и неделю. Джун была волевой девушкой, сэр Роберт.

— Я ничего не знаю об этом… э-э… лечении.

Уоррен открыл ящик стола, достал оттуда пачку сигарет. Взяв одну, он, помедлив, протянул пачку Хеллиеру.

— Извините. Вы курите?

— Спасибо, — сказал Хеллиер и взял сигарету. Уоррен перегнулся через стол и чиркнул зажигалкой. Затем закурил сам. Некоторое время он смотрел на Хеллиера, словно изучая его.

— Здесь тоже есть наркотик, — сказал он, вынимая сигарету изо рта, — но наркотик не очень сильный, — никотин. Он создает зависимость в основном психологическую. Имея сильную волю, можно бросить курить. — Он наклонился вперед. — Героин — дело другое. Возникает физическая зависимость. Организм требует его, а разум практически бездействует. Он откинулся назад. — Наркоман, не получив вовремя дозу наркотика, может умереть. И мы, врачи, непременно учитываем это, приступая к лечению.

Хеллиер побелел.

— Она мучилась?

— Да, — сказал Уоррен холодно, — я бы охотно вам солгал, но это так. Они все мучаются. Они испытывают такие страдания, что лишь один из ста может это выдержать, Джун продержалась какое-то время, но потом сбежала. Я не мог заставить ее вернуться — повторяю, лечение добровольное.

Сигарета в пальцах Хеллиера заметно дрожала. Уоррен продолжал:

— После этого я долгое время ее не видел. Но она вернулась полгода тому назад. Они все рано или поздно возвращаются. Она просила у меня героин. Но я уже не мог ей его выписать. Порядки изменились — теперь наркоманы должны были обращаться в специальные государственные клиники; Я предложил ей вновь пройти курс лечения, но она и слышать об этом не хотела. Мне все же удалось поместить ее в клинику, где я мог быть рядом с ней как консультант, — ведь я знал ее и знал историю ее болезни. Ей прописали героин и давали минимальную дозу, пока она не умерла.

— Однако она умерла от слишком большой дозы.

— Нет, — сказал Уоррен. — Она умерла от дозы героина, растворенной в метиламфитамине, а этот коктейль действует очень сильно. Амфитамин ей прописан не был, она его где-то раздобыла сама.

Хеллиер весь трясся.

— Вы ко всему этому относитесь как-то очень спокойно, Уоррен, — сказал он срывающимся голосом. — По моему мнению, слишком спокойно.

— Мне приходится быть спокойным, — возразил Уоррен. — Врач, который позволяет себе излишние эмоции, вредит и себе, и пациентам.

— Гуманный, объективный, профессиональный подход, — с насмешкой сказал Хеллиер. — Но вы погубили мою Джун. — Он ткнул свой дрожащий палец почти под нос Уоррену. — Я спущу с вас шкуру, Уоррен. Я человек влиятельный, и я вас сотру в порошок.

Уоррен окинул Хеллиера печальным взором.

— Не в моих привычках бить родителей моих пациентов по зубам, — сказал он угрожающе, — но вы, кажется, напрашиваетесь.

— Я напрашиваюсь! — взревел Хеллиер. — Да я вас живьем закопаю, как говорят русские!

Уоррен встал.

— Хорошо. Только сначала ответьте на мой вопрос: вы всегда общаетесь со своими детьми через посредников?

— Что вы имеете в виду?

— Шесть месяцев тому назад, как раз перед вашим отъездом в Америку, Джун хотела встретиться с вами. Но вы отшили ее официальным письмом, написанным вашим секретарем. Бог тому свидетель.

— Я был очень занят в то время — готовился к крупной сделке.

— Она хотела обратиться к вам за помощью. Но вы ей отказали, и она пришла ко мне. Вы, кстати, обещали написать ей из Америки. Написали?

— Я был занят, — повторил Хеллиер уныло. — Занят, понимаете? Масса дел… совещания…

— Итак, вы ей не написали. А когда вы вернулись?

— Две недели тому назад.

— Значит, вас не было почти полгода. За это время вы хоть раз поинтересовались, где ваша дочь? Встретились с ней, когда вернулись? Она, между прочим, тогда была еще жива.

— Боже праведный! На меня столько всего свалилось по возвращении. В мое отсутствие тут все пошло прахом, черт побери.

— Вот именно, — сказал Уоррен ледяным тоном. — Вот вы говорили, что устроили Джун на работу, нашли ей квартиру. Все это прекрасно звучит, но я бы сказал, что вы просто отпихнули ее от себя. Вы вообще задавались вопросом, почему изменилось ее поведение, почему ей не хватало денег? Мне хотелось бы знать, как часто вы вообще видели свою дочь, интересовались ли, как она живет, в какой она компании. Были ли вы ей настоящим отцом?

Лицо Хеллиера приняло пепельно-бледный оттенок.

— О Господи! — прошептал он.

Уоррен опять сел и спокойно сказал:

— А теперь я должен сообщить вам нечто и впрямь неприятное, Хеллиер. Ваша дочь ненавидела вас до глубины души. Она мне говорила об этом, хотя я и не знал, кто вы такой. Она хранила это чертово покровительственное письмо от вашего секретаря, чтобы ее ненависть не остывала, и кончила жизнь в грязной ночлежке в Ноттинг-хилле с тремя шиллингами и четырьмя пенсами в сумочке. Если полгода тому назад вы уделили бы своей дочери пятнадцать минут своего драгоценного времени, она сейчас была бы жива.