Парк
Шрифт:
– Да... Люблю!
– И это тоже ложь!
– Я любила тебя все эти годы...
– Ложь.
– Каждый раз, когда я закрывала от отвращения глаза (в ход пускаются последние средства из самых недозволенных), я спасалась только тем, что думала о тебе...
– Гнусная ложь!
Наконец и до нее доходит истинный смысл того, что она говорит. Но как ни странно, это лишь прибавляет ей страстности. И остановить ее невозможно.
– То, что я говорю, действительно отвратительно, но это правда. Ты не представляешь, что такое десять лет физической близости с человеком, который неприятен тебе каждым своим словом, привычками, лаской.
Я настолько себе это не представляю, что забываю в очередной раз обвинить ее во лжи.
Она продолжает, несколько успокоившись и подкрепляя слова выразительной печальной усмешкой:
– Как это способствует сохранению чувств! Все, что я испытывала к тебе, не только не забылось, а, наоборот, обострилось, усилилось, преследовало, мучило меня, как наваждение, как мания какая-то. Я не могла его бросить-слишком много было вынесено и все стало бы бессмысленным, все жертвы... Но и жить так я уже не могла. Я задыхалась. Только ты мог помочь, как глоток воздуха. Только ты!
И тут я не выдерживаю; чтобы прервать этот невыносимый поток лжи, я говорю то, о чем считал необходимым умолчать.
Она потрясена услышанным, но все же делает попытку вывернуться - как воришка, отпирающийся от обвинений только потому, что не пойман за руку в момент воровства.
– Что ты можешь знать?
– Все.
– Странно.
– Не утруждай себя напрасной ложью.
– Ты хочешь сказать, что тебе все известно...
– Ты знаешь, как я... лихорадочно подыскиваются слова...
– какие-то конкретные факты?
– Я ничего не хочу.
– Откуда ты можешь знать обо мне?
– Выдерживается пауза в надежде выжать из меня хоть слово, чтобы понять, что же все-таки мне известно, но я молчу. И если даже так... Если на то пошло, я действительно эти годы вела себя... опять не сразу подворачивается нужное слово, - небезупречно.
Не могу удержаться от насмешки.
– Небезупречно?!
Наконец сомнения ее окончательно рассеиваются. Я, безусловно, кое-что знаю о тех годах ее жизни, когда был необходим как "глоток воздуха". И, поняв это, она начинает плакать...
– Я говорю правду. Клянусь. Я ждала тебя... А то, как я жила... У меня не было выхода... Иначе бы его выгнали... Он нигде не уживался, ни с кем... Мы мотались с места на место.
– Их что - было несколько, этих начальников?
– Прошу тебя, не надо... Не напоминай обо всей этой мерзости. Но я люблю тебя. Что бы ни было, я все равно любила только тебя.
– Не надо плакать...
– Я была вынуждена... Ты не знаешь, что такое семья... Надо жить как-то, выкручиваться... Плохо - хорошо, он отец моих детей... Он же беспомощный совершенно... Вот ты считаешь, что я пришла сюда и говорю все это, чтобы убедить тебя помочь ему. Это так, отрицать бессмысленно... Но и то, что я любила тебя все время - это тоже правда. Иначе получается, что в моей жизни вообще ничего не было! Так же не может быть! Конечно, я вру. Не вспоминала я тебя каждую ночь... И целые месяцы, бывало, не вспоминала... И вообще ни о чем таком не вспоминала и не думала, столько всего наваливалось - дети, болезни, переезды, деньги, экзамены, - не до сердечных проблем было. Но иногда неожиданно и не к месту совсем вдруг ведь возникала боль?! Плакала же я среди ночи? Или в гостях? Это же было? Значит, я все же любила тебя?
Всхлипывая, шмыгая носом, вытирая окрашенные тушью слезы, она ждет от меня ответа; именно я должен уверить ее в том, что она продолжала меня любить, несмотря ни на что.
– Или нет? Неужели ничего не было? И только казалось... Не знаю... Может быть... Я совсем запуталась... Но в одном ты несомненно прав: пришла я сюда и говорю все это для того, чтобы уговорить тебя... Это вне всякого сомнения... Отчаяние и стыд бросают ее в другую крайность.
– Была любовь или нет и есть ли она вообще, я не знаю, ручаться не могу, не имею права. Но то, что от тебя зависит, будут ли мои дети иметь на сто рублей в месяц больше, - это несомненный факт.
– А как же наука, нефтяная промышленность, страна? Он же говорил, что печется о государственных интересах?
Она не успевает ответить - в дверь постучались, - но я и без нее знаю, что Друг, пробивая столь необходимый его семье эксперимент, абсолютно убежден в своем бескорыстии.
– Это он...
Видимо, определила по стуку. И, может, знала, что он должен прийти... Почему-то сама идет к двери, чтобы открыть ее. Сейчас все окончательно выяснится...
Он настолько ошарашен, увидев ее, что все сомнения сразу отпадают: конечно же встреча у меня - неожиданность для обоих. Он на нее не смотрит, держится напряженно. Обращается только ко мне:
– Значит, так... Я попросил отца... Он навел справки в горсовете. Тебе нужно как можно скорее выбираться отсюда. Никакого парка здесь не будет. Это достоверная информация. Он сам смотрел план застройки города. Так что соглашайся на то, что они тебе предлагают. Потом будут селить в более отдаленных районах. Если нужно, он может поговорить с кем надо...
– Спасибо, - даю понять, что в протекции не нуждаюсь.
– Он сам предложил. Ты же знаешь, как он к тебе относится.
– Да, знаю.
– Ну вот, собственно, все... Я забежал, чтобы предупредить тебя...
– Спасибо...
Что же будет дальше? Как они выпутаются из создавшегося положения, раз встреча у меня для обоих неожиданность?
– Я думала, ты здесь.
– Как я и предполагал, первой начала она.
– И решила подъехать.
То ли неудобно врать при мне, то ли нет в этом необходимости, но ей совершенно безразлично, поверит он или нет.
– Я звоню, звоню, а тебя нет...
– Мы приехали почти одновременно, я буквально на несколько минут тебя опередила, - произносит она небрежно.
Даже детей дошкольного возраста обманывают с большим старанием. Но он так рад услышанному, что не имеет никакого желания в тем либо усомниться. Несколько слов, сказанных ею как бы в свое оправдание, действуют на него буквально опьяняюще- он бурно счастлив и не может не поделиться со мною распирающими его чувствами.
– Обычно мы предупреждаем друг друга...
– объясняет он, чтобы я правильно понял его волнение в самом начале, когда ой вошел.
– Ну ладно... Нам пора идти, - грубовато прерывает она его.
– Я пойду? Она почти спрашивает у меня разрешения, улыбаясь при этом виновато, как бы прося прощения за него и за себя и вообще за все, что произошло.