Чтение онлайн

Гавриил Романович Державин излучает внимание и почтительность. Главный поэт страны, министр финансов и старший таможенник Российской Империи. Хотя сегодня военный совет, но деньги тоже оружие. У нас всё должно стать оружием. Кстати, а куда это косится старый чёрт?

– Хм... Гавриил Романович?

– Да, Ваше Императорское Величество?
– Державин с трудом отрывает взгляд от внёсшей поднос с лёгкими закусками горничной. С некоторых пор решено было сменить угрюмые рожи дежурных сержантов на румяные личики юных красавиц.
– Простите, отвлёкся.

Скорее привлёкся. И что такого привлекательного в длинных юбках, едва приоткрывающих изящный башмачок на стройной ножке? По моему разумению можно и покороче, иначе при работе в госпитале край платья запачкается кровью. Некрасиво получится, не находите?

Глава Священного Синода тоже косит глаза не туда, куда следует женатому человеку и отворачивается с явным сожалением. А не отослать ли его на фронт от греха подальше? Вот так, пожалуй, и сделаем.

Ну вот, вроде бы все собрались, включая императрицу Марию Фёдоровну, и пора начинать вершить судьбы мира. Так, кажется, это называется?

Фёдор Толстой опустил бинокль, через который наблюдал за переправляющимся через безымянную речку авангардом французской армии, и вполголоса выругался. Мать честная, вот это силища прёт! Считай, чуть не вся Европа заявилась. Эх, велика Россия, но лишней земли в ней нет, особенно под новые кладбища. Вот ведь подлый народец - даже будущей смертью своей норовят ущерб нанести.

– Васька, готов к передаче?

– Один секунд, вашбродь!
– солдат в пятнистой накидке разведчика как раз заканчивал устанавливать треногу гелиографа.
– Уровень выставить осталось.

Приборчик нехитрый, но в пользовании требует некоторых навыков. Сам из себя он представляет здоровенный ящик со множеством зеркал, расположенных таким образом, что передаваемый посредством солнечных зайчиков сигнал можно посылать как направленным лучом, так и по широкому фронту. Сейчас второй случай и есть - ушли чёрт знает куда, и принимающий гелиографист знает только примерное направление. Тучки бы не набежали...

Вообще-то Фёдору не по чину самолично следить за переправой противника, и генерал-майор Тучков за это устроит хорошую головомойку, но батальон находится в свободном поиске, что позволяет более вольно трактовать требования Устава. Да, не по чину! Но если очень хочется? Хочется сделать самый первый выстрел в этой войне, чтоб когда-нибудь с гордостью рассказать внукам и правнукам... Или не говорить, пусть сами прочитают в учебниках истории.

Военному человеку вообще свойственна малая толика тщеславия, и капитан Толстой не являлся исключением. Но, как ни странно, головокружительная карьера не испортила его характер. В двадцать шесть лет получив под начало батальон Красной Гвардии, по негласной табели о рангах стоящий между егерской бригадой и пехотной дивизией, он оставался всё тем же Фёдором Толстым, что попал когда-то в штафбат под командованием прапорщика Александра Павловича Романова.

Ранняя счастливая женитьба ли на то повлияла, или непременное участие во всех без исключения военных мероприятиях как за границами Российской Империи, так и внутри её, но Фёдор Иванович прослыл среди подчинённых добрым, строгим и заботливым командиром. Среди солдат бытовало поверье, что смерть панически боится их капитана, и старается обходить батальон стороной, предпочитая добывать пропитание среди неприятельских рядов. Мнение укрепил случай, произошедший во время недавнего Тифлисского замирения, когда... Впрочем, зачем вспоминать былое, если новый враг пришёл незваным и топчет родные пажити? Что, разве в Царстве Польском сельскохозяйственные угодья называются как-то иначе? Это неважно, всё равно топчут, причём пока безнаказанно.

– Готово, вашбродь!
– бодро отрапортовал покончивший с настройкой аппарата связист.

– Ага, - кивнул капитан, и сунул солдату листок бумаги.
– Ты передавай пока, а я малость поближе гляну. Как закончишь, живо дуй к нашим.

– Так ведь...

– Не рассуждать!
– прикрикнул Толстой, прекрасно понимающий, что его намерения немного противоречат полученному из штаба дивизии приказу.

– Совсем не рассуждать?

– Только сейчас. И смотри у меня тут!
– командир подумал, и добавил ласково.
– Или в морду дать?

Угроза подействовала, хотя капитан ни разу не был замечен в рукоприкладстве к нижним чинам. Наверное, солдату не хотелось стать первым.

– Пошёл я, - Толстой закинул за спину винтовку со странным утолщением на конце ствола, похлопал по патронной сумке на поясе, и растворился в густых кустах.

А связист вздохнул, перекрестился, и, скосив глаза в бумажку, привычно захлопал шторками гелиографа, в паузах протирая толстую линзу в крышке аппарата. Работа как работа... лишь бы тучки не набежали.

От разнообразия и многоцветья неприятельских мундиров рябило в глазах. Красные, синие, зелёные, белые, красно-синие, бело-красные, сине-зелёные и прочие, самые немыслимые сочетания...Ну что за радуга, право слово? Они воевать собираются, или бал-маскарад устраивать? Нет, не дошла ещё просвещённая Европа до понимания разницы между полевой и парадной формами. В первой всё, в том числе и красота, пожертвовано ради удобства и незаметности, а во второй можно появляться исключительно в свете, блистая перед дамами звёздами орденских знаков и золотом эполетов.

Сам Толстой в светло-зелёном, в цвет высокой травы на небольшом пригорке, и со стороны выглядит... А никак не выглядит - никто не смотрит в его направлении, отдав всё внимание завязшим в илистом дне пушкам.

– Экую древность с собой таскают, - капитан вслух прокомментировал очередную попытку выдернуть из воды громоздкого и тяжёлого бронзового монстра.
– В этой дуре немногим меньше двухсот пудов будет.

Речка, скорее даже широкий ручей, не собиралась отпускать добычу, и плевать хотела на усилия шестёрки лошадей, упорно месивших копытами мокрую глину крутого берега. Ругательства на не менее чем четырёх языках носились в воздухе, и столпотворение имело все шансы поспорить с Вавилонским.