Пасть
Шрифт:
Работу с отпечатками здесь уже закончили, хотя она казалась чистой формальностью, картина и так ясная — сосед бизнесмена не уследил за крупной и опасной собакой, буквально разодравшей мальчика… Не уследил и схлопотал заряд картечи в голову от озверевшего при виде такого зрелища отчима пацана. Да тут и озвереешь… Зуев готов был прозакладывать все свой шансы дослужиться до прокурора района за то, что отпечатки на брошенной “Сайге” принадлежат хозяину дачи и никому иному. Осталось только взять убийцу. Особо сложной его поимка не представлялась, очень даже может быть, что успокоится, все обдумает и явится завтра с повинной… И если хороший адвокат построит защиту на том, что убитый натравил пса на мальчика и пытался натравить на Колыванова… Да, тут можно отделаться дешево…
Зуев выпил еще стакан воды и неохотно, вышел на улицу… Всего этого Капитан с Генералом не знали. Сводку, где упоминалась трагедия в Редком Кузьмино, Капитан видел, он поглощал тогда огромные массивы информации, пытаясь найти хоть какую зацепку, но — прочитал на лету, в полном смысле слова, через час после взлета борта Печора — Усть-Кулом, и внимания она не привлекла. Да и с чего? Мало ли убийц и грабителей, мошенников и аферистов объявляют в розыск? Про обстоятельства, предшествовавшие убийству, сводка умалчивала…
Дело Колыванова всплывет несколько месяцев спустя, когда Катя, жена бизнесмена (так ни разу с тех пор и не побывавшая на заколоченной даче), отчается в способности следствия дать приемлимые для нее объяснения случившемуся — и обратится к частным сыскарям…
Хотел вернуться незаметно — не получилось. Из-за забора моментом высунулась Клавдия, соседка. После смерти жены она — одинокая, пятидесятилетняя — все чаще цепко поглядывала на старика и его хозяйство.
Он прикрыл калитку, брякнул к поленнице обрывки цепи и фомку. И тут Клавдия — поняла.
— И-и-и… А где Магдалена-то, Степаныч? Свели?!
— Сожрали, — мрачно и коротко сказал старик, с тоской предчувствуя, что сейчас придет цунами причитаний, ужасаний, выражений сочувствия и пустопорожних советов — и все на фоне болезненно-сладострастного бабьего любопытства.
И оно пришло.
Глава V
Доктор сидел в пустом помещений. Один, все давно разошлись. Мерно гудел термостат, где-то нудно капало из крана. Ничего не делал, мрачно смотрел на свое отражение в химустойчивом стекле, покрывающем стол. Шаги Эскулапа прозвучали гулким эхом каменного гостя.
— Смотри, Витя, разгрыз я твой орешек, нашел причину. Ларчик просто открывался. А ключик-то серебряный. Смотри!
Посмотрел — без интереса. В руках Эскулапа — челюсть. Мощная нижняя челюсть, бело-желтая, шестнадцать зубов, как у человека. Но зубы не человеческие. Неприятная игрушка.
— Смотри, смотри… Кариесы! Целых три. И еще пять было на верхней. Не наводит на размышления?
Доктор удивился вяло:
— Откуда у объекта кариесы? Ерунда какая…
Действительно, ерунда. У объекта старые зубы заплывают дентином, увеличиваются, трансформируются, покрываются новой эмалью… Если и были старые пломбы и полости, все спрятано глубоко внутри, а новые появиться никак не успевают, не живут объекты в Виварии столько… Но черные дырки — вот они.
— Это еще не все. Следи за руками! Внимательно следи… Толстые, но ловкие пальцы стиснули кариозный зуб — треугольный в сечении, больше похожий на клык, чуть загнутый назад. И, небывалое дело, зуб хрустнул, рассыпался белой трухой. Показался другой, прятавшийся внутри, с плоской вершиной — обыкновенная человеческая “шестерка”. Тоже с кариесом. Эскулап надавил второй, где дупло было поменьше, — та же картина. Взял челюсть двумя руками и без малейшего труда разломил пополам.
— Впечатляет? Никакого подвоха нет, ничем не обрабатывал, только мягкие ткани удалил легонько.
Впечатляло. Но ничего не объясняло. Никак не объясняло, почему антидот нового поколения, призванный сломать и разрегулировать генный механизм трансформации (Доктор дорабатывал его в последний месяц в дикой спеш-ке, без сна и отдыха, боясь опоздать), почему он сработал только в первом опыте. Вызвал у первого ликантропа ремиссию — неуправляемую, незавершенную, со смертельным исходом — и не оказал никакого, абсолютно никакого действия в опытах последовавших. И дешевые фокусы Эскулапа, колдовавшего сейчас над трупом, никакого понимания не добавляли. Тем более что Доктор все равно опоздал…
— Решил я грешным делом с масс-спектрографом побаловаться. Следы серебра поискать,
— Нет в препарате серебра, совсем другой принцип… — повторил Доктор и так обоим известное.
— А я недоверчивый. Вдруг с пищей чего попало? У лаборантки клипса с уха свалилась? Конечно, не сожрал бы, выплюнул… Но на всякий случай поискал.
Эскулап выдержал театральную паузу, объявил торжествующе:
— И нашел! Заодно и ртути больше нормы оказалось… Никаких ассоциаций? А меня зацепило: ртуть-серебро, серебро-ртуть… Амальгама. Откуда в нем амальгама, а?
Доктор против воли заинтересовался:
— И откуда?
— Пломбы! — выпалил Эскулап тоном выскочившего из ванны Архимеда, — Лет сорок — пятьдесят назад в большой моде такие были: из серебряной амальгамы. Штука почти вечная, стоит всю жизнь. Потом от них отказались — черные, неэстетично. И опять же ртуть выделяется помаленьку. Так вот, этот в себе таскал почти пятнадцать граммов амальгамы… Дальше объяснять?
— Но почему она сразу не подействовала?
— Не знаю. Может, с кровью не контактировала. Пока постепенно не разъела наросший дентин. И скорее всего процесс совпал по времени с твоим опытом. Совпадение. Так что не мучайся, не изводи себя понапрасну.
Не мучайся. Только что похоронил надежду доработать антивирус, и — не мучайся. А у них осталось то, с чего и начинали, — серебросодержащие препараты. Которые не годятся для длительной вакцинации. Которыми не снарядишь приманки, опасные для одного-единственного существа на свете, — оборотень обойдет их за версту. Шанс оказался призрачным. Все было напрасно. Люди будут гибнуть и дальше. Не получится даже как у Франкенштейна — сгинуть вместе с сотворенным тобой монстром. Выхода нет.
Даже такого — нет.