Чтение онлайн

Та же тема ответственности, но уже не только перед самим собой или каким-то другим человеком, а шире — за положение вещей в мире вообще — затронута Себергом в связи с сыном Лео Марком. «Загадочное молодое поколение», — как говорит Маргарита. Знаменательно, что Себерг не прошел мимо современного молодежного движения, вызывающего столько споров во всем мире. Датская жизнь интересует и тревожит его не только в нынешних своих проявлениях, но и в своем развитии, и он пытается угадать, что несет с собой «загадочное поколение». Себерг увидел и наивные, нелепые, подчас уродливые формы «бунта» молодых, и их доходящую до жестокости прямолинейность, и вызывающую насмешку эффектную позу, и в то же время искренность их презрения к «паразитическому» миру взрослых, жажду справедливости. Молодое поколение находится в состоянии острейшего конфликта с современными формами западной жизни, будучи одновременно заражено теми же пороками — в этом смысл образа Марка.

Итак, проблема вины и ответственности. Проблема выбора судьбы. Выявляющаяся через личные судьбы общая картина мира — в данном случае картина Дании нашего времени (действие повести имеет совершенно точные временные рамки, с февраля по август 1969 года). Положение личности в окружающей ее действительности. Присутствие авторской заинтересованности, авторской концепции. Как, в самом деле, не похоже все это на «беспристрастный объективизм» иных скандинавских представителей «новой литературы», нередко оборачивающийся всего лишь равнодушием и незаинтересованностью в общечеловеческих проблемах современного бытия! Нет, Себерга интересует, волнует и мучает, отчего человек в родной ему Дании ощущает себя таким неприкаянным, лишним в жизни общественного организма или даже враждебным ему, откуда это разъединение людей, эта душевная растерянность. Автор «Пастырей» — не равнодушный регистратор фактов, но заинтересованный участник.

Себерга никак не обвинишь в прямолинейности, тенденциозности. Он пишет тонко, никогда не комментируя событий от своего лица, заставляя звучать подтекст, создавая многозначные образы, ставя перед читателем массу вопросов. И в то же время пишет точно, конкретно, вещественно. Как сказал о нем известный датский критик Енс Крусе, он пишет «ошеломляюще сложно и вместе с тем прозрачно просто». И в этой сложной простоте особое очарование его таланта.

Сам Себерг в интервью, данном им корреспонденту норвежского журнала «Виндуэн» еще в 1964 году, сказал, что, по его мнению, какие угодно сложные и высокие мысли могут быть выражены в достаточной степени ясно и общедоступно. И доказал это в «Пастырях», которые, при всей своей многозначности, доступны любому восприятию.

Успех, которым пользуется сейчас Себерг у себя в стране, не однодневный, не случайный. Датская критика с самого начала возлагала на него большие надежды как на писателя, который способен сказать новое слово в литературе. Теперь, после выхода в свет «Пастырей», стало ясно, что надежды эти оправдались. И хотя в уже упомянутом интервью Себерг с завидной скромностью сказал о себе: «Быть писателем для меня лишь желаемое, к писателям я себя не причисляю», его, безусловно, можно причислить к наиболее интересным писателям современной Дании.

В. Мамонова

Глава 1

КАРТОЧНЫЙ ДОМИК

Лео Грей, ранним февральским утром удаляясь от Таубена, спрашивал себя, зачем он уехал, когда бы так хорошо остаться. Он был печален, он пережил радость. Он был одинок, он пережил близость с той, которую полюбил и не разлюбит. Но это настроение пройдет, счастье бередит раны, которые залечатся в тени и в тайне.

Дорога через пригород была скверная, старая брусчатка бежала по рытвинам, по несчетным лужам, постоянно грозя столкнуть Лео с каким-нибудь велосипедистом, метнувшимся из калитки в ограде и спешащим на работу, в жадно распахнутую пасть города.

Цистерны с молоком останавливались подле молочных, в сумраке булочных продавщицы расставляли хлебы по полкам и витринам; автобусы мчали от одной остановки к другой редких пассажиров, словно рисованных на дереве — вытянутых, печальных и без газет в руках.

Наконец брусчатка влилась в широкую черную автостраду, и его закружило по спиралям нового чуда, призванного связать ряд важных индустриальных центров, системами готических сводов и образами неевклидовой геометрии набегавших на машину. Желтые огни пригорода тонули во тьме неочнувшегося утра и пасмах февральского тумана. Пришлось сбавить скорость. Можно рассеяться.

Время от времени его обгоняли уверенные водители, упершиеся взглядами в туман, в убеждении, что это надежнейшая гарантия от всех неожиданностей.

Лео подумал о будущем. Оно было недолгое. Для него это сутки, если повезет — двое, а потом пойдет длинный ряд несвязанных станций, и надо сперва добраться до первой. Во-первых, он скажется больным, во-вторых, он разожжет камин и наденет шлафрок, в-третьих, он уляжется на софу и предастся счастью. Он позволит себе еще раз почитать притчу о мальчишке-барабанщике из Арколе, о том, как тот в разгар битвы переплывает реку, заходит в тыл австрийцам и ударяет в барабан и как австрийцы решают, что французы их окружили, и пускаются наутек. Отличная идея, просто отличная. Остаток жизни барабанщик посвятил рассказыванию этой истории, всякий раз снабжая ее новыми подробностями.

Потом он позвонит Розе, он извинится, что сегодня не придет к ней лечить зуб, но, может быть, она заглянет? Он соскучился. Только пусть ненадолго, ему хочется выкроить тихий одинокий вечер, если вдруг не нагрянет Маргарита, а нагрянет — так придется это отложить.

Лео подумал о прошлом. Протяженность его была довольно четко ограничена. Оно было короткое, но насыщенное и началось — довольно точно — два дня назад. Все, что прежде, — только предпосылка.

Утром позавчера было февральское утро, солнце проступило на небе огнестрельной раной, и едва ли больше, чем на полчаса. Он встал в темноте, разжег камин, сварил кофе и полистал книгу. В такой час можно неограниченно и невидно общаться с людьми. Если в такой час он вспомнил о женщине, у мужчин нет оснований ворочаться в постели, а у женщин — подавлять тихую улыбку. Он поговорил и со старыми, далекими друзьями (друзья всегда далеко). Утром легче прийти к соглашению. Утром все словно спешат из осаждаемого города и почти не теряют времени зря.

Утро утекало. Он разгребал головешки в камине. Он пил кофе и читал книгу, беспрестанно рассеиваясь. День разгулялся было, но тотчас похолодало, и космы тумана супились и сходились, как брови в гневе. Солнце поднялось высоко, а он и не заметил. Вдруг оно встало над телевизионной антенной напротив и глядело таким чужим, что он вышел на террасу, чтоб рассмотреть его. Чем выше оно забиралось, тем верней заползало в туман, и собственные лучи грозили ему удушьем. Все это совершалось на глазах. Однако на полчаса ясно осветился квартал, откуда как раз начали выгромыхивать машины, покуда жены с младенцами на руках с крылец махали удаляющимся кормильцам. Небоскребы на южном кряже вслушивались друг в друга. Старый город в низине, исколотый трубами нерентабельных текстильных фабрик, казался краснее обычного.