Патруль

ПАТРУЛЬ

БЕН КЕЙН

Цизальпийская Галлия, зима

Битва была уже выиграна, когда Мутт увидел бегущего к нему римского офицера. Он понимал: смерть этого человека станет для врага последним клеймом позора. Вот только все пошло не по плану. Офицер остался один, но он был силен и искусен. А еще он боялся, и это делало его вдвое опаснее. То, что Мутт был вооружен тяжелым строевым копьем, не помешало римлянину яростно сопротивляться. Первым же выпадом он едва не прошил мечом огромный щит Мутта, целясь прямо в живот.

«Взялся за непосильную ношу», — в отчаянии подумал Мутт, когда офицер скутумом отразил очередной удар копья и ответил мощным толчком в щит. На мгновение они оказались лицом к лицу, выплевывая друг другу в лицо оскорбления, а затем римлянин внезапно отпрянул. Потеряв опору, Мутт едва не рухнул вперед. «Проклятье! — выругался он про себя. — Веду себя как желторотый новобранец. Если не соберусь, он меня на меч насадит».

В этот миг офицер снова бросился в атаку. Мутт сделал выпад, но противник, опередив его, вскинул правую ногу и ударил кованой калигой точно в центр щита. От неожиданности Мутт потерял равновесие и попятился. Пятка сандалии зацепилась за камень, и он повалился навзничь. В воздух взлетели брызги грязи, щит выскользнул из пальцев. Офицер торжествующе рыкнул, отшвырнул щит ногой и наступил на подток копья, не давая Мутту его поднять.

«Дерьмо, — мелькнуло в голове. — Мне конец».

Римлянин занес меч для удара, выплевывая очередное проклятье.

Мутт зажмурился, готовясь к встрече с предками.

***

— Мутт. Мутт, проснись.

Сон. Это был всего лишь сон. По телу разлилось блаженное облегчение. Он сел, протирая заспанные глаза.

— Да, командир?

— Ты в порядке? — спросил Ганнон.

— Да, командир. А что?

— Ты разговаривал сам с собой и метался под одеялом.

— Просто дурной сон, командир, ничего больше. — «Боги, только бы он не оказался вещим, — взмолился Мутт про себя. — Уже второй раз снится».

Ганнон кивнул.

— Поднимай людей. Пора выступать.

— Есть, командир. — Мутт выпрямился, поморщившись от того, как жалкие остатки тепла, запертые под одеялом, мгновенно растворились в предрассветном холоде. Пальцы рук и ног почти не чувствовались. Кончик носа тоже. Если память ему не изменяла, большую часть ночи он и так просыпался от мороза. За каким дьяволом боги в придачу ко всему послали ему еще и этот поганый кошмар? Мутт старался отогнать липкое чувство тревоги.

***

Несколько часов спустя...

Лес, в нескольких милях к северу от лагеря.

— Куда нас, черт побери, несет на этот раз?

— В самую дыру, — отозвался второй голос.

— Я думал, мы там еще вчера лагерем встали.

— Нет, вчера мы были в самой заднице, — вставил первый, вызвав дружный хохот. Дождавшись, пока веселье поутихнет, он добавил: — Ну и богом забытый край, верно, парни?

Последовавший за этим одобрительный ропот и звуки сплевывания не встревожили Мутта. Солдаты любят поворчать на марше. Если они молчат — значит, что-то не так. К тому же, в словах воина была правда. Земли здесь были равнинные, плодородные, щедро омываемые реками, но, клянусь богами, в это время года они казались чертовски негостеприимными. Пронизывающий ветер, дующий с севера, со стороны Альп, не утихал ни на миг. Снег шел почти каждый день, и уже неделю температура не поднималась выше точки замерзания.

Мутт посмотрел на свои покрасневшие пальцы и тихо выругался. Он уже и не помнил, когда в последний раз чувствовал тепло.

Почти всё время над землей висел густой туман, который ограничивал видимость и еще сильнее подавлял боевой дух. А место, где они провели прошлую ночь — раскисшая от грязи прогалина посреди кишащего волками леса, — было, пожалуй, самым паскудным за всё время патрулирования. Впрочем, для того чтобы скрываться от посторонних глаз, имелись веские причины. Окрестности могли казаться пустыми, но расслабляться нельзя было ни на секунду. Это были галльские земли, едва затронутые влиянием Рима, и далеко не все дикари были дружелюбны к Ганнибалу и его войскам. И пусть карфагеняне всего несколько недель назад в пух и прах разбили римлян при Требии, вражеские разъезды всё еще могли рыскать неподалеку. Осторожность лишней не бывает.

Пока что их новый командир Ганнон проявлял в этом деле завидную рассудительность. «Наверное, помогает то, — размышлял Мутт, — что он долго пробыл в плену у римлян — если не в этих краях, то где-то поблизости». Мутт не знал всех подробностей его истории, но к этому времени уже каждый в чертовой армии слышал о дерзком побеге Ганнона из рабства и его воссоединении с отцом и братьями. «Может, когда-нибудь он мне и расскажет, — подумал Мутт. — Если сведем знакомство поближе». Было бы неплохо иметь человека, которому можно поведать о своем кошмаре.

— Никогда не думал, что буду так скучать по Иберии. Там тоже бывало холодно, но не до такой же степени. Здесь мороз, мать его, просто не прекращается, — возобновил свою тираду первый солдат.

— А ты чего хотел? Середина зимы, — ответил второй. — Весна всё равно придет. Она всегда приходит, или ты уже забыл об этом?

В строю послышалось улюлюканье. Губы Мутта невольно дрогнули.

Но первый оратор не унимался:

— Умник нашелся! Может, и потеплеет, да только местные всё равно останутся кровожадными дикарями. И римляне никуда не денутся. Дай им месяц-другой, и они снова полезут в драку. А пока что нам и жрать-то совершенно нечего.

Мутт служил в фаланге больше десяти лет, и почти три года был помощником командира. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто этот главный смутьян. Итобаал был надежным копейщиком, оттрубившим в отряде почти десять лет. Смелости ему тоже было не занимать, но, бородой Баал Хаммона клянусь, ныть он любил больше всего на свете.

Последние слова Итобаала задели за живое. Недовольные возгласы посыпались со всех сторон: «Долго мы еще будем на половинном пайке? Вот что я хочу знать!» «У меня живот уже к позвоночнику прилип». «Я по ночам уснуть не могу, потому что у нашего Богу в брюхе так урчит, будто там демоны дерутся!» «Это еще ладно, хуже, когда он пердеть начинает!»

Мутт вышел из строя со своей позиции в двадцать пятом ряду. Копейщики, привыкшие к его перемещениям, продолжали марш. Тропа, вьющаяся через лес, была узкой, поэтому колонна шла по четверо в ряд вместо обычных шести. В полном составе фаланга насчитывала бы четыре сотни человек, но жестокий переход из Иберии и недавние бои изрядно уменьшили их ряды. Сейчас осталось меньше двухсот бойцов — едва наберется пятьдесят рядов, — и Мутт знал каждого из них. Они были его семьей, его подопечными, и он готов был ради них на всё — в том числе и на зуботычины, когда требовалось навести порядок.