Чтение онлайн

“Какое у него все-таки отчество?” – сказала Гуля, оглядывая двор.

Мальчик подсматривал из-за забора, чтобы снова вернуться на дерево, где ему было так хорошо и интересно.

Надо было войти в дом. Вместо этого я обнял Гулю. Ткнулся носом в ее щеку. У нее были какие-то новые духи: сухие, осенние, с запахом айвы.

Пра стоял на пороге и смотрел.

Мы отшатнулись друг от друга. Гуля спрятала лицо в ладони.

Яков подтянул брюки и стал искать в кармане инструмент речи.

Мы пили чай с тортом и сухарями. Торт принесли мы. Яков посмеялся над тортом, но на стол его допустил.

“Гостите, – смотрел на нас Яков. – Гостите и делайте, что вам там надо. Комната у меня о! – цыганочку плясать можно, а вы молодые.

Только не прибрано, Клавдия вон обещает мне все субботник, а не дождешься. И крыша шалит, протекать стала”.

Я махал руками: ничего, сойдет.

“Родился я одна тысяча восемьсот девяносто девятом году”, – начал

Яков, глядя на Гулю.

“Да, у меня дедушка тоже очень долго жил. Все из-за горного воздуха.

Дышит и живет. Когда, ругается, я уже умру? А сам все горным воздухом дышит”.

Яков слушал внимательно. Несколько раз подносил к губам чашку, но не пил.

“А вы видели Ленина?” – спросила Гуля.

“Я его голову на поездах рисовал. Хороший был вождь. За это Каплан в него палила из пушки. Все от бабской ревности”.

Он снова посмотрел на Гулю.

И спросил ее что-то. Я не понял что. Это было на узбекском, который я не знал. Гуля улыбнулась и ответила. Еще вопрос. Ответ, улыбка.

Вопрос. Они засмеялись.

“Пра, Гуля прекрасно говорит по-русски”, – попробовал я проникнуть в их беседу.

Они не обращали на меня внимание. Они весело разговаривали.

В середине разговора Яков заснул.

Гуля стояла и рассматривала картинку. Картинка была вырезана из журнала и криво приклеена скотчем к стене. Часть скотча отошла и почернела.

Я с детства знал эту картину с желтым голым мальчиком на красном коне.

Раньше не понимал, почему конь такой красный, а мальчик такой голый и не стесняется. Мне казалось, что в трусах все было бы гораздо красивее. Потом я узнал, что и лошади могут быть красными, и мальчики – не такими, как нас заставляли быть с детства. Но я был обычным – раздевался только под шумящим душем, когда никто меня не видел, и никакие лошади не дышали в мое мокрое плечо.

“Ты на него чем-то похож”, – сказала Гуля, проведя пальцем от уха мальчика до его впалого, напряженного живота.

Там, где прошел ее палец, краски стали ярче. На кончике Гулиного пальца застыл полумесяц пыли.

Мы бесшумно вышли из комнаты. Для нежности оставалось совсем мало времени.

Спальня состояла из динозавра железной кровати и двух книжных полок.

На полках темнели банки с огурцами.

Кровать расстелена и горько пахла свежим бельем. Когда Яков успел постелить эти простыни? Простыни были наждачными от крахмала и брезгливо отталкивали человеческое тело. Я снял их. Они были не нужны.

Гуля стояла с простыней и смотрела, как я сдираю с себя рубашку и борюсь с рукавами.

В каких позициях мы с ней только не пробовали.

Сплетясь и перекатываясь по хрипло рыдавшей кровати.

Забравшись под потолок, где от нашего дыханья двигалась паутина.

Упершись пятками в подоконник, а ладонями – в полки с огурцами.

Сползая по стене вниз головой.

Раскачиваясь на оконных рамах.

В этой позиции нас увидел снова соседский мальчик на смоковнице.

Смоква выпала из его рта и полетела на землю.

Яков проснулся от холода. Потрогал скатерть.

Где-то хлопали рамы. Надо включить телевизор. Глядя в телевизор,

Яков немного согревался.

Правда, звук из телевизора давно исчез. Испарился куда-то, вытек.

Яков пробовал принять меры; пару раз стукнул по нему кулаком. Когда

Яков был нестарым и сильным, это помогало. Теперь телевизор плевал на его кулаки.

Тогда Яков притащил к телевизору радиоприемник и стал включать их вместе.

“Нет, это не дело, – сказал Яков, дрожа от холода. – Радио телевизору не товарищ. Попрошу этого… пусть он стукнет. Он молодой, кулаки свежие”.

Мы стояли в дверях и смотрели, как он дует на пальцы, пытаясь их согреть. Хотя в комнате было тепло, изо рта у него шел пар.

Я бил по телевизору кулаками.

Не помогало. Мелькали кадры немого кино. Ползли и раздваивались какие-то рельсы.

“Молодежь, с техникой обращаться не умеет”, – говорил Яков. Гуля сидела в шали, которую опустил на ее плечи Яков, и пила чай.

Внезапно прорезался звук.

“Вот теперь – другое дело. Айда последние новости слушать”.

Шел прогноз погоды. Потом стали показывать фильм про человека, который ходил и охранял мосты. Человек дул в холодные руки, потом доставал из кармана маленького человечка и вел с ним разговоры.

“Такие фильмы делают для того, чтобы их не смотрели, – сказал Яков и потянулся к выключателю. – Все хочу написать им, чтобы комедии хорошие снимали”.

Изображение исчезло, уступив место отражению комнатной лампы и отпечатку ладони посреди экрана. Потрескивало статическое электричество. “Пусть лучше кинокомедии делают”.

Я нащупал Гулино колено под столом и сжал его.

Яков растянул гармошку.

“Нам пора идти”, – сказал я.

Гуля кивнула: “Отец за опоздание ругать будет”.

Я вспомнил золотые зубы.

“Что, отец гармонь не любит?” – нахмурился Яков.

“Любит”, – неуверенно сказала Гуля.

“Тогда скажи ему, что тебе дедушка Яков на гармонике романсы пел”.

Гармошка чихнула пылью; красный в прожилках глаз Якова подмигнул Гуле.

“Ты скажи мне, гармоника: где подруга моя?” – запел Яков.

Вставная челюсть вылетела из поющего рта и упала в остатки торта.

Соседские дети, подглядывавшие в окно, засмеялись.

“Провод на заборе намотаю и ток пропущу, – говорил через несколько минут Яков, вернув себе дар речи. – Леденцами кормить не буду!”.