Чтение онлайн

– Я... У меня нет таких денег, - поник лысиной весельчак.

– У меня тоже, - произнесла цыганка.

А тебе, дрянь, никто и не предлагал. Твоё слово здесь вообще лишнее.

– Это не моё дело, - сказал Пирс Маклахен.
– Или, может быть, я должен держать вас тут и кормить за бесплатно?

– Я тоже не смогу заплатить, - виновато посмотрела на него тощая глиста.
– А нельзя ли... нельзя ли немного снизить цену?

– Остров большой, - усмехнулся Маклахен.
– Есть старая брошенная деревня. Там вы сможете найти себе какой-нибудь сарай на троих. Или тот же погреб.

– Я з-за-а-плач у, - сказал хромой.
– За Л-лэ-э-липси, Джайю и Г-гленду.

– Это не моё дело, - повторил Маклахен.
– Плати хоть за всех.

Жаль, конечно. Прогадал. Нужно было задрать цены повыше.

Ничего, ничего, твари, я найду способ прижать вас так, что будете верещать и проситься на горшок.

– Мистер Деллахи, - глиста в обмотках стыдливо опустила голову.
– Я... Я...

– Спасибо, Деллахи, - кивнул этот придурковатый весельчак.
– Когда заварушка кончится, я обязательно верну всё до пенни.

– Я останусь здесь, - сказала цыганка.
– Не надо за меня платить.

– Что за вздор, Джайя!
– выпучила глаза дурачкова невеста.
– Если вы не хотите принять деньги от Деллахи, то...

– Никогда цыганка не станет жить под землёй, - оборвала старуха.
– Остаюсь.

– Д-дэ-э-джайя, это с-смертельно опасно. Д-даже п-погреб не...

– Ничто, - отмахнулась та.
– Остаюсь, сказала, и всё тут.

– Ну и ладно, - поднялся Пирс Маклахен.
– Это всё, что я хотел сказать. Можете расползаться по норам и про...

Он не договорил, потому что в небе послышался далёкий гул. В наступившей за столом полной тишине он нарастал — медленно, протяжно и зловеще. Через минуту где-то далеко ухнуло. В окно вдруг полыхнул яркий свет, от которого все невольно зажмурились, кто-то охнул, взвизгнул кто-то из баб.

И снова ухнуло. Маклахен почувствовал, как подрагивает под ним пол.

– Какие мощные бомбы!
– пискнула глиста в обмотках.
– Подо мной стул дрожит... Они что, совсем с ума сошли?! Разве можно бросать на людей такие страшные бомбы!

– П-похоже, это ядерный у-удар.

– Не может быть! Сегодня только тридцатое!
– это Беатрис.

– Наверное, им было невтерпёж, - хохотун.

– Вам смешно, Липси?!
– глиста.

– А разве я смеюсь?

– А до нас радиация дойдёт, Деллахи?

– Не знаю. З-за-а-зависит от того, к-какие г-гэ-э-города бомбят.

– Где же наши пэ-вэ-о?
– весельчак.

– Н-надо идти в подвал, на всякий с-сэ-э-случай.

– Так, - заторопился Маклахен.
– Значит — с сегодняшнегодня. Место в подвале стоит полста фунтов уже сегодня! Все слышали?

Свет вдруг погас, а за окном явилась новая вспышка и долго не угасала. Снова задрожала земля. Потом свет угас, и остров снова погрузился в вечерний мрак.

Заскрежетали отодвигаемые стулья. Кто-то чиркнул зажигалкой, кто-то зажёг спичку.

– И сколько же нам придётся там сидеть?
– спросил кто-то из баб.

– А свечи там есть, господин Маклахен?

– Какой ужас!

– Там, наверное, полно крыс! Я умру, если увижу хоть одну крысу!

– А можно будет выйти хотя бы за одеждой?

Маклахен не двинулся с места. Он молча стоял посреди всей этой суеты, возгласов и смертного ужаса, нависая над столом неотёсанной глыбой, и улыбался.

А эти твари, эти добренькие сморчки, даже не вспомнили про старуху Меган. Ни один.

На самом деле, жизнь и смерть — лучшие подруги.

Эту парадоксальную аксиому Нид Липси вывел давно и с тех пор очень любил её повторять, шокируя окружающих оригинальностью своих суждений. Ему очень нравилось если не быть, то хотя бы выглядеть парадоксальным и порой немного циничным. Лёгкий налёт цинизма придаёт взрослому мужчине своеобразный шарм и окружает его аурой мудреца.

Нет, Липси не был ни самовлюблённым глупцом, ни пустомелей. Тем не менее, он отдавал себе отчёт в том, что порой выглядит комично. И, как это часто бывает вследствие врождённого оптимизма и всегда хорошего настроения, боялся показаться легкомысленным, а потому часто и старательно напускал на себя вид много повидавшего пессимиста. Что, впрочем, случалось довольно редко и совсем не мешало ему выглядеть ещё комичнее.

Разумеется, он любил жизнь, во всех её проявлениях и со всех сторон. И чем больше он любил жизнь, тем больше, с возрастом, начинал бояться смерти. И ни жизнерадостность, ни необязательная вера в бога, ни свод правил, которыми были исписаны записные книжки, не помогли ему убедить себя в том, что он не боится смерти, не помогли ему относиться к смерти так, как она того заслуживает — с ненавязчивым уважением и лёгким пренебрежением.

Последние дни до истечения срока ультиматума внутренняя тревога, от которой саднило живот и трепыхалось сердце, заставляла его быть ещё веселее, болтать без умолку, делать тысячу ненужных и нелепых движений. Теперь же, когда всё уже случилось, а он был до сих пор жив, страх смерти перешёл в тоску и неизбывную клаустрофобию.

В подвале было душно. Сильно пахло подгнившим луком, многолетней пылью, протухшим мылом и туалетом. В тесном помещении были свалены ящики из-под овощей, листы картона, и прочий обязательный для любого подвала хлам. Здесь же были сложены старые отслужившие своё матрацы, которые теперь, уложенные вместе с картоном вдоль стены, служили обитателям гостиницы неким подобием кроватей. Посреди цементного пола был собран из ящиков импровизированный стол, на котором тускло горела керосиновая лампа, выжигая остатки кислорода.