Чтение онлайн

Он поставил второй вопрос: может ли он истолковать этот ответ в том смысле, что активная борьба за всеобщую подачу голосов будет отныне составлять часть официальной опубликованной во всеобщее сведение программы польской Национальной Лиги? Дмовский тем же вежливо-сухим тоном ответил, что представитель П.П.С. понял его совершенно правильно.

Еще более благополучно прошли два остальные пункта общих всей конференции требований: безоговорочное отвержение насильственно-руссификаторской политики внутри России и агрессивной, захватническо-воинственной политики во вне (пункт, имевший свою остроту ввиду всё еще длившегося дальневосточного конфликта). Без возражений прошло, наконец, и принятие общего принципа права национальностей на самоопределение.

– Для партии наступает новая эра!
– сказал мне Натансон по окончании конференции.
– Однако есть еще темное пятно впереди: как при явной вражде социал-демократов удастся нам провести на родине весь этот план грандиозной кампании банкетов, митингов, уличных демонстраций и всего того, что могло бы из этого вырасти? Словом, план всенародной революции?

Тревоги его были напрасны. Литературная полемика эмиграции осталась литературной полемикой; а вспыхнувшее и развивавшееся "самотеком" движение протеста и манифестаций покатилось, как лавина, захватившая своим потоком всё и всех. И не только те, плехановские и меньшевистские элементы, которые с самого начала по существу дела были настроены к нашему плану благоприятно, но и самые "твердокаменные" большевики не вынесли той самоизоляции, на которую они обрекли было себя своей упорной нетерпимостью.

И Натансон, всё еще чувствовавший что-то вроде похмелья после конечного неуспеха своей дипломатической миссии перед русской с.-д. эмиграцией, сказал Гоцу и мне: "Было бы лучше, если бы я не внял вашему призыву перейти в эмиграцию. Следовало выждать на месте вот этого момента.

{213} Именно теперь, там, на месте, я пригодился бы гораздо больше, чем здесь. А я сжег раньше времени за собою корабли и вот остаюсь не у дел".

– А ведь, может быть, Марк и прав, - после его ухода сказал я: - вот когда он в России был бы в своей родной стихии, ну, как рыба в воде!

– Ах, любой из нас, - кроме разве меня, калеки, - был бы там сейчас, как рыба в воде...
– скорбно отозвался Гоц.

Прикованный к креслу, полупарализованный предательскою болезнью, он и раньше бесконечно страдал от самого тяжкого сознания, какое только может выпасть на долю революционера: сознание безнадежной инвалидности, когда надо заменить товарища, друга, брата на опасном посту. А тут к этому присоединилось ожидание "слушного часа" - момента решительного боя...

{214}

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Возвращение "грызунов" в Россию.
– Максимализм "бабушки".
– Споры об аграрном терроре.
– Письмо Гершуни.
– 1905 год в эмиграции.
– Тяга на родину.

Поездка Гоца и Минора в 1903 году в Германию к "грызунам" с призывом была результатом крайней тревоги после обрушившихся на партию провалов. Они недооценивали самоврачующей силы уже окрепшего партийного организма, и прав оказался E. E. Лазарев, говоривший: "Посмотрим, может быть, и без нас там русские Авось да Небось выручат". И они выручали.

Неведомо для самих себя, как бы ощупью, наши "грызуны" набрели на практически более правильное решение, чем их поседевшие на подпольной работе старшие братья. Отправься они на работу тогда же, в 1903 году, они, быть может, растерялись бы, попав прямо на свежее пепелище после партийного пожара, и, обжегши себе пальцы, томились бы по гиблым местам ссылки. А позже, на рубеже 1904-1905 гг., они застали в России конъюнктуру, как нельзя более благоприятную. Два блестящих дела, фон Плеве и вел. кн. Сергея Александровича, взбудоражили всю страну; она вся была охвачена грандиозной кампанией демонстративных общественных петиций и протестов, торжественных банкетов и митингов. Именно в этот момент выход на политическую сцену целой группы образованных, хорошо спевшихся между собою и развивших свои способности, как ораторов и полемистов, молодых людей - дало максимум своего эффекта. Илья Фондаминский, выступавший под разными псевдонимами (особенно - Бунаков), прослыл "Непобедимым"; он известен был еще под кличкой "Лассаль", очень подходившей и к его внешности. Авксентьева (псевдоним - Серов) окрестили "Жоресом"; оба они не {215} только быстро выдвинулись, как первоклассные ораторы на больших народных митингах, но и приобрели опыт политического спора с златоустами профессорского и адвокатского закала из рядов либеральной партии.

"Бабушка" тем временем рвется в Россию, бунтует против медлительности революционных организаций, "бабушка" на крайнем левом крыле. Она вдохновляет группу "аграрников", будущих максималистов, находящих, что партийный террор чересчур "аристократичен" и поверхностно-политичен; они хотят спустить его в "низы" и разлить широким половодьем, дополнив его аграрным и фабричным террором. Но Центральный Комитет не соглашается утвердить переход всего боевого дела в руки слишком импровизированных "ревтроек", а на фабричный и аграрный террор накладывает категорический запрет. "Бабушка", скрепя сердце, подчиняется. Впрочем, вера во всякие организации у нее падает, и она проповедует личную вооруженную инициативу: "Иди и дерзай, не жди никакой указки, пожертвуй собой и уничтожь врага!". И каждую свою статью неизменно заканчивает одним и тем же двойным призывом: "В народ! К оружию!".

Своим неутомимым, кипучим темпераментом она предчувствует близость крупных событий и жаждет передать всем ту смелость революционного "дерзания", которая наполняет ее душу. Она совершенно наэлектризовала окружавшую ее и склонную к восторженности молодежь. Она вдохнула в них жажду открытой борьбы, жажду решительного революционного действия.

Тяжелее всех нас случавшиеся разногласия с молодежью отражались на Миноре. Молодежи скопилось заграницей вообще, а в Женеве в особенности, множество. Вскоре из нее выделился кружок, человек в 20-25, преимущественно рабочих из Западного края, особенно из Белостока, совершенно эмансипировавшихся от всякого влияния Осипа Соломоновича и постепенно совсем отдалившихся от него. Кружок скоро приобрел и своих лидеров. Это были: Евгений Лозинский (Устинов), претендовавший впоследствии на то, что он совершенно независимо от Махайского изобрел теорию непримиримого классового антагонизма рабочих с интеллигенцией, как монопольной обладательницей "умственного капитала"; семинарист Троицкий, впоследствии ставший, под псевдонимом {216} Тагина, одним из литературных лидеров "максимализма"; и ученик земледельческого училища М. И. Соколов, прославившийся через несколько лет, под кличкою "Медведь", участием в Московском восстании и организацией знаменитого взрыва Столыпинской дачи на Аптекарском острове. Группа эта, посвященная Лозинским в теории расцветавшего тогда во Франции "анархосиндикализма", увлекалась "максималистской" перспективой захвата в момент революции всех фабрик и заводов для передачи их в руки рабочих, а лучшим средством приблизить революцию считала "экспроприации" и экономический (аграрный и фабричный) террор.

В Женеве молодая группа, принявшая резолюцию Устинова, насчитывала 25 человек. Согласно этой резолюции, "на обязанности боевых дружин в деревне должны лежать организация и осуществление на местах аграрного и политического террора, в целях устрашения и дезорганизации всех непосредственных представителей и агентов современных господствующих классов". Резолюция требовала, чтобы партия решила: 1) "немедленно, сейчас же приступить к организации с этой целью возможно большего числа боевых дружин" и 2) "заполнить всю деревенскую Русь листками и прокламациями, призывающими сами крестьянские массы к повсеместной организации таких дружин". И т. д., и т. д.

"Мы хотим, чтобы движение приняло такую форму, как в Ирландии, - говорил Лозинский.
– Но мы не надеемся здесь исключительно на силы партии... Мы думаем, что нельзя всё возлагать на нас. Поднять деревню своими агитаторами мы не можем физически; единственное, что мы можем - это оказать идейное влияние на борьбу крестьянства...". "Мы можем только наводнить деревню листовками, брошюрами об экономической борьбе и об аграрном терроре". "Партия не может регламентировать работу крестьянских организаций. Контроль здесь невозможен и вреден".