Чтение онлайн

Благодаря присутствию гостя ее оставили в покое, но другое предположение Елены — относительно возвращения мужа — не сбылось: он вернулся много раньше, чем его ждали, и, услышав знакомые шаги по коридору, она вздрогнула от испуга. Бледная и трепещущая сорвалась она с ковра и уперлась испуганным взглядом в дверь, прислушиваясь к шагам, быстро приближавшимся к ней.

Сынишка ее, не понимая, в чем дело, и принимая, может быть, движение матери за новую игру, со смехом ухватился ручонками за ее юбку, напрягая силенки, чтобы заставить ее опуститься на ковер рядок с ним.

— Пусти, пусти, моя радость! — шептала Елена дрожащими губами, пытаясь освободиться от вцепившихся в нее ручонок. — Слышишь, стучат!

— Не отвояяй, не отвояяй! — вскрикнул малютка, без сомнения вспомнив, как несколько часов тому назад им удалось благополучно отразить нападение.

— Нельзя… — это папенька!

Эти слова произвели магическое действие: мальчик внезапно смолк, выпустил из рук платье матери и боязливо попятился назад в темный угол, не спуская широко раскрытых от испуга глаз с двери, которую его мать торопливо отворяла.

— От кого это вы изволили забаррикадироваться? — спросил Аратов, проникая в комнату и озираясь по сторонам.

— Я взяла к себе Алешу, Дмитрий Степанович. Мне было скучно… сегодня детей к бабушке не приносили… вас не было… бабушка была занята с гостем, спросить позволения было не у кого, — проговорила Елена прерывающимся от страха голосом, все больше смущаясь под его пристальным, насмешливым взглядом и не предвидя ничего доброго от его молчания.

— Прекрасно! — произнес он наконец. — Но вы провели с вашим ребенком все утро, можете теперь уделить и мне несколько минут. Слышали? — прибавил он, немного помолчав, не возвышая голоса и продолжая магнетизировать ее взглядом.

От этого взгляда вспышка проснувшейся было в Елене воли внезапно потухла, а ребенок, ежась от страха, все дальше и дальше забивался в угол.

— Надо отправить его во флигель, — сказал Аратов, неторопливо подходя к круглому отверстию у камина и пригибаясь к нему губами, чтобы позвать прислугу.

Этот аппарат для сообщения со слугами, жившими в подвальном этаже, был им придуман и сооружен под его руководством домашними мастерами. Это приспособление дозволяло ему обходиться ограниченным числом прислуги, и он ввел его на своей половине, когда по достижении совершеннолетия бабушка предоставила в его распоряжение пристройку с башней.

Туда Аратов перенес все книги, сложенные на чердаке после смерти деда, а также и те, которые он сам покупал во Франции, Италии и Германии. Рядом с библиотекой он устроил обсерваторию для занятий астрономией с помощью телескопа. Впрочем, этим инструментом он пользовался для наблюдений не столько над звездами, сколько за тем, что происходило на земле. Так по крайней мере думали о нем во всем околотке, дивясь прозорливости, с которою он узнавал, видел и слышал все, что происходило не только на его землях, но и у соседей.

Отдав приказание через трубку, Аратов повернулся к жене и, увидав ее страстно обнимавшей сына, который не сводил с отца взгляда, полного ужаса, побледнел от злобы.

— Вот вы как меня встречаете! Вот как вы ждете моих ласк! Вот как я вам дорог! — зашипел он. — Вы и сына приучили ненавидеть меня и бояться! Как перед лютым зверем, дрожит он перед отцом. И вы еще хотите, чтобы я оставил при вас детей? Чтобы они выросли злейшими моими врагами? Ну нет, я еще не обезумел настолько, чтобы допустить такой позор для себя и для имени, которое они носят! Пусть лучше растут у чужих, как круглые сироты, чем под вашим глупым влиянием, пусть забудут, что у них есть мать. А вас надо лечить, вы не в своем уме: так ненавидеть мужа, который взял вас нищую от опальных родителей, может только безумная. На днях приедет доктор, за которым я нарочно ездил в Варшаву, у него в Праге больница для таких сумасшедших, как вы, мы отвезем вас туда и навсегда, чтобы ваши дети забыли про безумную мать и считали вас мертвой. Возьми барчонка и отнеси его во флигель! — грозно обратился он к появившейся в дверях Насте. — И скажи Анельке, что я с нею еще поговорю. Узнает, как мои приказания не исполнять! Пусть готовится к расправе, после отъезда гостя за всех примусь, — продолжал он, в то время как Настя брала на руки дрожавшего от страха ребенка, которого Елена покорно передала ей. — Вы меня еще не знаете, сударыня, — обратился он к жене, когда они остались вдвоем. — Отвергли мою любовь, узнаете мою ненависть! Порченая! Кликуша! — произнес он со злобным презрением, выходя из комнаты и оставляя Елену в оцепенении от ужаса.

Остаток дня и весь вечер Аратов посвятил своему гостю.

Не будь Грабинин так всецело поглощен мыслями о несчастной «порченой», он, может быть, поддался бы обаянию ума и любезности своего нового знакомого, но, слушая его рассказы о здешнем крае, преимущества которого над Россией в культурном отношении тот усердно подчеркивал, Владимир Михайлович не переставал вспоминать умоляющий взгляд несчастной молодой женщины и ломать себе голову над вопросом, как бы повидать ее и поближе познакомиться с нею.

Между тем, гуляя с ним по парку, Аратов очень ловко свернул разговор со своего хозяйства на хозяйство в Воробьевке и предложил свои услуги соседу.

— Вы хорошо сделали, что последовали совету бабушки и просили о продлении отпуска, — сказал он, возвращаясь домой при наступлении темноты и проходя мимо строений с освещенными окнами. — Чтобы распутать ваши дела и попытаться вернуть хотя бы часть расхищенного имущества, нужна большая осторожность. Я всегда готов служить вам своей опытностью и связями в здешнем крае, но предупреждаю вас, что для полнейшего восстановления хозяйства ваше присутствие здесь необходимо. Бабушка говорила мне, что князь Репнин предлагает вам у себя службу?

— О это была одна только светская любезность! Князь меня так мало знает, что не может серьезно желать, чтобы я служил при нем, — поспешил заявить Грабинин и, чутьем влюбленного угадывая, что надо уверить соперника в его нежелании оставаться в здешнем крае, прибавил, что во всяком случае у него так много сердечных и служебных интересов в Петербурге, что ему очень не хотелось бы покинуть его. — У меня там много родных, приятелей, я к тамошней жизни привык, жизнь в другом месте была бы для меня тяжелой ссылкой.

Откуда брались у него такая находчивость и красноречие в отстаивании ложных заверений и почему уже называл он про себя Аратова своим соперником — он затруднился бы ответить; одно только сознавал он вполне ясно, это то, что он, ненавидит этого человека, что им вдвоем на белом свете тесно и что он тогда только вздохнет свободно, когда будет знать, что никогда не встретит его на жизненном пути.

Они вернулись в ярко освещенную столовую с сервированным ужином и сели за стол только втроем: Грабинин, хозяин дома и француз.