Чтение онлайн

— Что сказал он тебе еще, кроме того, что ты мне передал? Припомни хорошенько.

— Ничего больше не говорил. Хотел было я после службы к нему подойти, а от него и след простыл.

— Ну ступай! Да не зевать! Надо, чтобы я в первое время знал все, что будут думать и болтать в Малявине и по соседству. Найди предлог в Воробьевку съездить.

— Предлог уже есть! Надо у них жеребят на племя купить. Я намедни говорил с управителем.

— А не толкуют в народе об том, что Грабинин так вдруг милостив стал к Андрюшке? Не дивятся этому?

— Как не дивиться! Болтают даже, будто он ему вольную дал. Да это, поди, враки. А одежда хорошая у него и раньше была. Большущий сундук с одеждой им покойный дядя оставил, да опасались носить до сих пор, ну а теперь посмелее стали, — заметил Езебуш с усмешкой.

— А наше дурачье, что болтает?

— Все больше о том, что ваша милость до сих пор со старой барыней не изволили видеться.

— Пусть успокоятся. Сейчас к ней пойду. Прикажи принести детей на ее половину.

Несколько минут спустя, Аратов вошел в спальню старухи, ведя за руку сына, в сопровождении кормилицы с маленькой барышней.

— Привел вам моих сирот, бабушка, — сказал он, целуя ее руку и приподнимая мальчика, чтобы и он сделал то же самое. — Прошу вас заняться ими по вашему усмотрению, — продолжал он, в то время как она смотрела на него пытливым взглядом и с обычной саркастической усмешкой на ввалившихся губах. — Извольте выбрать им нянюшку из приближенных, кого пожелаете; я вмешиваться в это не буду.

— Что так? Нехороша, что ли, оказалась Анелька?

— Анелька проводит здесь последнюю ночь. Завтра мы ее так далеко отправим, что вы никогда о ней не услышите. И эта также скоро здесь не будет нужна, — указал он на кормилицу, с тревогой следившую за изменениями в личике своей барышни, которая, не спуская испуганных глазенок со страшной бабушки, надувала губенки с явным намерением разреветься, в то время как братишка ее с недетским выражением в глазах глядел на отца, прислушиваясь к непонятному для него разговору, решавшему их судьбу. — Крестницу вашу пора отнять от груди, чтобы она скорее ума набралась, — продолжал Дмитрий Степанович, озадаченный молчанием своей слушательницы. — Если бы вас не было, я отвез бы их в Москву, к тетушке Варваре Платоновне.

— Это ты успеешь сделать, когда я протяну ноги. Варвара от тебя не уйдет. Она всегда рада поживиться чужим добром под тем видом, что благодетельствует родичу, а, пока я жива, таскать детей по чужим домам не для чего, когда у них свой есть. Эй, кто там? — крикнула старуха, хлопая в ладоши. — Уведи их пока в красную гостиную, я потом распоряжусь, где их поселить и кого к ним приставить, — сказала она появившейся в дверях Дарье, указывая движением головы на кормилицу с детьми. Затем, оставшись наедине с правнуком, который сел в кресло у кровати, она спросила с усмешкой: — Ну, что ты мне скажешь новенького, фокусник?

— Нового много, бабенька. Предлагают мне знатную службу при нашем посольстве, если я помогу Репнину забрать в руки поляков, а воевода киевский подманивает меня блестящими предложениями от имени короля, чтобы, значит, их руку тянуть на конфедерации. Вот и разрывайся тут, как знаешь!

— А жениться когда думаешь?

Аратов вспыхнул от досады, но, сдержав себя, печально ответил, что странно говорить о женитьбе с человеком, только похоронившем жену.

Однако Серафима Даниловна не расположена была удовлетвориться таким уклончивым ответом.

— Перестань юлить, меня не проведешь! — сердито заметила она. — Не будь у тебя на уме бабы, не отважился бы ты на такое опасное кощунство. Сам должен понимать, чем твоя новая проказа пахнет! Всплывет как-нибудь наружу — Сибири тебе не миновать.

— А если так страшно, для чего же вы так громко говорите об этом? — возразил он. — Это — такое дело, что, чем меньше разговаривать о нем, тем лучше. Словами теперь все равно не поможешь и ничего не переделаешь. Из малолетков я давно вышел, своим умом живу и за все свои грехи — один я ответчик, — произнес он по виду спокойно, но с таким выражением на побледневшем от сдержанного гнева лице, что старуха прекратила свои ядовитые намеки.

— Ты вот как? Хорошо, ни слова больше ты от меня о твоем кощунстве не услышишь.

Опять это слово! Как ножом, резнуло оно Аратова по сердцу.

— Что же мне было делать, по-вашему? Убить их обоих? — глухо спросил он. — Кому бы от этого легче было?

— Ладно, ладно, у тебя свой ум, а у меня — свой. Который лучше — покажет время. Шел на беду — со мной не советовался, нечего, значит, об этом и толковать. А только должна я предупредить тебя, что если ты вздумаешь ко мне привезти твою полячку-папистку…

— Никогда я ее к вам не привезу, не беспокойтесь. Вскоре я должен ехать в Варшаву. У меня там много дел затеяно, и дом уже нанят. Долго там придется прожить, вплоть до зимы. Наезжать сюда нам не рука; если что будет нужно, можете прислать за мною человека с письмом.

— Все время собираешься оставаться в Польше?

— Не знаю еще; может, придется и дальше в чужие края махнуть. У меня и там завелись друзья, которые в нужде не выдадут.

— Пока я жива и хозяйством твоим заправляю, нужды тебе не видать, — заметила старуха.

— Знаю, бабенька. Детей в полную вашу волю предоставляю, как хотите, так и воспитывайте. Имение всегда было ваше, а для меня и того, что умом своим приобрел, на всю жизнь хватит. Вперед, конечно, загадывать нельзя, мало что может случиться, — начал он после довольно продолжительного молчания, во время которого сидел, опустив голову на руки и погрузившись в размышления, — но сдается мне, что сюда, в родное гнездо, я живым никогда не вернусь, а потому вы уж так и устраивайтесь, как если бы похоронили меня, — произнес он дрогнувшим голосом, не поднимая взгляда на старуху.