Чтение онлайн

— Это от князя Николая Васильевича, Аленушка, не бойся! — произнес он, возвышая голос, и, снова повернувшись к посетительнице, попросил ее войти.

В покое, скудно обставленном грубой мебелью, было весело и оживленно. Окна были заставлены душистыми цветущими растениями и увешены клетками с весело щебетавшими птичками, а на пороге соседней горницы стояла такая красавица, что одно ее присутствие скрасило бы самое убогое жилище.

— Я знал, что князь не забудет о нас; он — такой добрый, и я по глазам его видел, что он принимает в нас участие, — сказал Грабинин, немного озадаченный молчанием незнакомки, с восторженным умилением смотревшей на него. — Вот моя Елена Васильевна, — продолжал он, взяв свою подругу за руку и подводя ее к посетительнице.

Дукланова, будучи не в силах произнести ни слова от волнения, молча обняла молодую женщину.

— Вас князь прислал к нам с поручением? — решился спросить Грабинин, недоумевая перед взглядом этой женщины, к которой он чувствовал непонятное влечение.

— Князь просит вас отпустить ко мне Елену Васильевну, — вымолвила она. — Ей здесь оставаться дольше небезопасно.

На лице златокудрой красавицы выразился испуг, и она, точно ища защиты, прижалась к своему другу.

— Князь обещал не разлучать нас! — воскликнул Грабинин.

— Князь и не думает разлучать. Если Елена Васильевна будет у меня, вам можно будет навещать ее, сколько вам будет угодно. Князь находит, что после того как тайной полиции стало известно ваше местожительство, оставаться здесь вам небезопасно, и предложил мне приютить у себя Елену Васильевну на время, пока он не найдет вам надлежащего убежища. Сами же вы его просили об этом.

Дуклановой удалось овладеть собой, и она говорила не только спокойно, но и со свойственным ей чувством собственного достоинства, внушавшим всем, кто ее видел, уважение. Но вспугнутые голубки продолжали относиться недоверчиво к ее словам.

— Мы вас, сударыня, совершенно не знаем, — заметил Грабинин, переглянувшись со своей подругой.

— А я хорошо знаю вас, Владимир Михайлович!

Второй раз произнесла его имя Дукланова с особенным ударением, и, глядя на нее, он не мог отделаться от смутного сознания, что и он тоже знает ее, хотя и не мог припомнить, где видел ее.

— Где же вы видели меня? — наконец спросил он.

— Вас я не видела, но вы — внук того человека, который и мертвый мне дороже все живых людей на земле. Вы так похожи на него, что когда я гляжу на вас, мне кажется, что он воскрес и стоит предо мною, как живой. Я — Джулковская, — прибавила она со слезами на глазах, пристально и любовно устремленных на Грабинина.

Он понял причину странного влечения, которое чувствовал к ней, и, молча взяв ее руку, почтительно поцеловал ее.

Когда он поднял голову, на его лице не оставалось и следа страха и недоверия: эта женщина сделалась ему так близка, что он, не колеблясь, доверил бы ей не только самого себя, но также и ту, которая была ему дороже жизни.

Не прошло и получаса, как карета, ждавшая в соседнем переулке, ехала назад во дворец Чарторыских, увозя Дукланову с Еленой Васильевной Аратовой.

Прошло несколько дней, но в это короткое время случилось в городе столько нового, что одному человеку не хватило бы и недели, чтобы рассказать подробно эти происшествия, с изложением их причин и последствий.

Из особенно выдающихся событий, совершившихся въявь, не по побуждениям, остававшимся тайной даже и для самих актеров великой трагикомедии, разыгравшейся в Речи Посполитой, весьма волновали общественное мнение сближение Карла Радзивилла с королем и примирение последнего с Чарторыскими. Король ужинал с ним у «пана Коханку», князь Адам Чарторыский сделал визит своему коронованному племяннику, а его супруга приняла приглашение на праздник, которым счастливый венценосец решил ознаменовать такое счастливое событие, как примирение с вождями враждебной ему партии. Обещала украсить этот праздник своим присутствием и красавица Изабелла, а муж ее прокутил всю ночь в Лазенках и так напился пьян за ужином, что его в бесчувственном состоянии доставили во дворец. Одним словом, по всем признакам, примирение можно было считать состоявшимся.

Ближе посвященные в тайные пружины сложной и хитрой машины чужеземного происхождения, приводившей в движение страсти руководителей польской политики, передавали друг другу о возрастающем влияния прелата Фаста, об огромной услуге, оказанной им королю своевременным открытием намерений русского двора для поддержания его на престоле, о том, что графиня Анна Потоцкая выбрала его руководителем своей совести и что он теперь такой же частый гость во дворце киевского воеводы, каким был и остался во дворце княгини Изабеллы. Ко всему этому с изумлением прибавляли подробности о визите прелату Фасту архиепископа Подосского, о встрече во дворце последнего агента римской курии с русским послом и о продолжительном разговоре между этими двумя представителями враждебных лагерей католичества и православия.

Да и мало ли что говорили! Уверяли, например, будто король уже успел воспользоваться настроением своих бывших недругов, чтобы замолвить графине Анне Потоцкой словечко за своего фаворита Аратова, и так красноречиво доказывал ей все выгоды для страны от брака умного и ловкого москаля с пани Розальской, что графиня будто бы стала поддаваться на эти резоны и просила только дать ей время убедиться, что не Аратов заставит Розальскую изменить католической вере, а Розальская заставит его перейти в лоно католичества.

Но самой животрепещущей злобой дня все же оставалась таинственная красавица, заинтересовавшая короля на прошлой неделе в Лазенковском парке. Теперь она, неизвестно какими судьбами, попала во дворец князя Казимира Адама Чарторыского и продолжала так страстно занимать общество, что все прочие новости и сплетни бледнели перед желанием узнать, кто она такая, и увенчается ли успехом желание его величество познакомиться с нею поближе.

Что побуждает бывшую возлюбленную короля покровительствовать этой личности и окружать ее заманчивой таинственностью и какого рода выгоду надеется она извлечь из этой хитросплетенной интриги, — никто даже и представит себе не мог, но это не мешало предаваться предположениям самого фантастического свойства во всех домах и дворцах Варшавы. Немалая доля этих предположений выпала на счет русского посла, которому досужие умы не прочь были приписывать всюду коварное влияние на судьбы страны. Находились и такие, которые усматривали в таинственной незнакомке орудие берлинского или венского двора и даже Рима. Так или иначе, но все сходилось на одном: что ей суждено заменить всех женщин, царивших в Лазенковском дворце. И можно себе представить, в каком волнении находились эти красавицы и их семьи, строившие блестящие планы на их фаворе как и для себя лично, так и для политических переворотов в стране!

Когда разнесся слух, что княгиня Изабелла, уступая просьбам короля, обещала привести свою гостью на праздник в Лазенки, всеобщее желание быть на этом празднике возрастало до апогея, и на него стали собираться такие древние старушки, которые несколько десятков лет не выезжали из своих замков; из любопытства убедиться собственными глазами, не преувеличены ли толки о красоте незнакомки, почтенные бабушки и прабабушки помолодели и стали заказывать себе к торжественному дню наряды один пышнее другого.